– Ну, и?.. – кандидат расстегнул пиджак – видимо, ему становилось душно в клубе современного творчества.

И, несмотря на то, что во мне промелькнула мысль: «На кой черт я учу человека, сумевшего сделать то, что никогда не сумею сделать я сам – заработать миллионы?» – я продолжил, сам не зная – зачем я это делаю:

– Здесь несколько путей.

Прежде всего, нужно найти нерешенную до сих пор задачу, из тех, что реально интересует общество. И решение которой наглядно покажет всем творческий потенциал партии.

– И что же это за задача? – спросил кандидат в депутаты, глядя куда-то в сторону. И, на мгновение оглянувшись, чтобы посмотреть на Ларису, я заметил внимательный взгляд начальника охраны.

Теперь я уже не имел права построить из себя дурачка и замолчать. Иногда очень умно выглядеть дураком, но выглядеть придурком глупо всегда.

– Например – вопрос о том, какой памятник должен быть установлен в самом спорном месте России – на Лубянке?

– Ну, знаете, – вздохнул владелец сетей специализированных пивных магазинов, – перед выборами никто не даст вам вносить раздрай в общество.

Какой бы памятник не установили, полстраны выступит против.

А значит, принято правильное решение – вопрос о том, какой памятник установить на Лубянке, нужно оставить следующим поколениям.

Вот когда общество успокоится, тогда и примет решение.

Пусть потомки решают.

– Тогда, – ответил я, – мы должны будем признать, что мы глупее наших потомков.

Если даже то, что мы хотели бы увековечить, мы оставляем решать им.

Кандидат вопросительно посмотрел на меня. Потом попытался развить уже произнесенную мысль:

– Поймите вы, наше общество разделено.

Кто-то думает, что нужно поставить памятник Сахарову, а кто-то уверен в том, что нужно вернуть Феликса.

И любой памятник создаст дополнительный раскол.

У меня вот на заводах работяги пива насосутся и начинают спорить.

Глотки друг другу перегрызть готовы… – кандидат прервал свою речь, видя, что я стал улыбаться:

– Что вы, Петр, смеетесь? – а я не смог удержаться от смеха:

– Да так… Социализм вы очень точно описали.

– Петр, а ведь все сказанное – верно, – в очередной раз нарушил молчание начальник охраны. – Памятник на Лубянке – это не просто памятник. Это – обязательно спор.

Противостояние.

И объединения здесь нет.

Я оглянулся на начальника охраны.

Посмотрел ему в глаза, и по его глазам понял – чего он от меня ждет.

Ответа.

И, начав это разговор, я не имел права разочаровать его.

Я сказал:

– Есть.

И мне показалось, что он вздохнул так, словно своими словами я снял с его плеч тяжелую ношу:

– И что же это за памятник?

– Это памятник, который наша страна уже очень давно должна была поставить, потому, что, без этого памятника, прошедший, двадцатый век в России не окончен.

А следовательно, в двадцать первый век мы идти не имеем морального права.

Памятник, установку которого поддержат все – и демократы, и коммунисты, и центристы.

Коммунисты и либералы.

Красные и белые.

И дать ответ на вопрос о том, какой памятник должен быть установлен на Лубянке, должна та политическая сила, которая мудрее местнических расхождений, а значит, мудрее своей эпохи.

– Говорите, Петр, – не выдержал начальник охраны. – Это памятник «Всем жертвам гражданской войны в России».

– По-моему, он должен включать в себя кирпичную стену с барельефами человеческих голов, прострелянных в лоб и в затылок, стелу с часами и метрономом, отбивающим двенадцать ударов сердца в полдень. А главное, надпись, демонстрирующую наше разумное отношение к самим себе: «Мы, не судя, оплакиваем вас всех…»

…В возникшей паузе, очередной фазе молчания, начальник охраны склонился ко мне и тихо проговорил:

– Вы сказали уже очень многое.

Но мне кажется, это – еще не все, – и я ответил ему чистую правду, улыбнувшись:

– Всего вы никогда не узнаете…

– Впрочем, – после того, что я начал говорить, останавливаться уже не имело смыла, Как, возможно, не имело смысла и продолжать, – есть еще один очень важный момент.

– Еще? – переспросил утомленный кандидат.

А может быть, ему просто пора было обедать.

– Дело в том, что политический успех любой партии… – начал я, но не успел продолжить, как голодный кандидат прервал меня:

– Мы – не любая партия. Мы – партия власти! – но я не обратил внимания на его реплику и сказал:

– Политический успех любой партии достигается не на политическом поле.

– Почему?

– Потому, что политического поля у нас просто нет.

– Ну, и где же нам «воевать» прикажете? – безразлично спросил явно утомленный строитель коммунизма на пивных заводах.

– Везде.

И каждый раз ваша партия должна демонстрировать свою незаменимость и мудрость.

– Ладно. Памятник, устраивающий и «красных», и «белых», и… – на этом этапе кандидат явно решил пошутить, – и «голубых» – вы нам предложили.

А что еще?

– Все остальное.

Своей глупой шуткой владелец пивных заводов напомнил мне еще об одной вещи:

– Кстати, о, как вы выразились, «голубых».

В Страсбурге Россия проигрывает суд за судом по жалобам на запрет гей-парадов.

Ваша партия могла бы прийти на помощь своей стране.

– Разрешить гей-парады?

– Нет.

– А как же?

– Очень просто.

Объяснить в Страсбурге, что в традиции нашей страны – здесь даже можно рассказать байку о том, что мы православные – считать интимную жизнь личным делом людей, не подлежащим оглашению.

Мы должны рассказать в Страсбурге о том, что мы не любим, когда нам в подъезде шепчут о том, кто с кем спит, и тем более не хотим терпеть то, что нам об этом станут орать на улицах и площадях.

Объяснить, что мы не против геев – мы против публичных сексуальных демонстраций.

И не хотим, чтобы нас заставляли заглядывать в чужую замочную скважину.

Это – наша традиция.

Никакой европейский суд не станет выступать против традиций народа. А Россия из борца против свободы человека превратится в европейскую опору нравственности…

…Я посмотрел в глаза кандидата в депутаты, и его глаза не выражали ничего. Все сказанное мной ему было без затей скучным и неинтересным.

Наверное, он был совсем не плохим человеком.

Просто то, чем он собирался заниматься, совершенно не интересовало его.

С этого момента я понял, что общаться с владельцем пивных заводов мне совсем не сложно.

Просто перестал воспринимать происходящее всерьез.