Впрочем, на правительственной трассе даже сворачивание в сторону – это занятие непростое. И нам удалось проделать его не немедля и не с первого раза.

Ближайший сворот на довольно приличную грунтовку был перегорожен шлагбаумом – полосатой трубой, охраняемой двумя мужиками в черной форме, издалека смахивающей на эсэсовскую.

Оба мужика были явно не сложившимися по судьбе и потому выбравшими себе не занятие – создавать свое, и работавшими при охране чужого.

Это чужое, видимо, было столь значительным, что позволяло мужикам считать значительными и самих себя.

Дай дураку власть, хотя бы над самим собой, и он тут же себя проявит.

И когда Ларисины «Жигули» остановились перед запором, один из охранников снизошел до разговора с нами, пользуясь единственной стоящей внимания людей, не выросших выше вахтера, возможностью.

Возможностью что-то запретить:

– Сюда нельзя.

– А, если не секрет – почему? – меня действительно заинтересовало то, дорогу – куда охраняют люди в черном?

Впрочем, если бы эту дорогу охраняли бы люди в белом, это меня бы тоже заинтересовало.

– Здесь строится резиденция Патриарха.

ВИП-скит.

– ВИП – что? – переспросил я, действительно не понимая смысла этого словообъединения.

– ВИП-скит.

Что тут непонятного?

Действительно, непонятного ничего не было. Если, конечно, не считать того, что непонятным было все…

…Наверное, если бы Христос узнал бы, что со временем в людской лексике появится термин ВИП-скит, он, вполне возможно, сел бы на придорожный камень и задумался о том, что он что-то не так и не тем, кому надо, проповедует. Или о том, что нынешние священнослужители что-то не то и не так проповедуют нам, оставалось задуматься мне.

Видимо, мое удивление оказалось слишком ярко намаранным на моем лице потому, что Лариса спросила:

– Уж не завидуешь ли ты?

– Нет, – честно ответил я. Не завидовал же я особнякам олигархов. – Просто не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Не понимаю, как человек, учащий других раздать все и в рубище идти по земле проповедовать слово Божье, сам в то же время строит себе особняки?

– Не понимаешь? – рассмеялась Лариса, включая заднюю скорость. – Значит, ты вообще ничего не понимаешь в жизни.

С Патриархом России повезло.

Нынешний Патриарх – один из умнейших людей современности.

Но я почему-то не верю, что он верующий…

…Через пару километров мы свернули на другой проселок и, как только Ларисина машина в первый раз подпрыгнула на ухабе, я понял, что это не дорога в ад.

Дорога в ад должна быть хоть чем-нибудь вымощена.

В этом не было ничего странного или удивительного.

Дорогой у нас называется то, по чему хоть кто-то может проехать.

Прокатившись по этой дороге несколько километров по почти дремучему лесу, в котором вполне можно было бы заблудиться, не окажись дорога единственной, мы, немного неожиданно для себя, въехали в уникальный заповедник. Заповедник, под названием «Рублевка»…

…«Рублевка» – ненависть и зависть всей России.

«Рублевка» – это символ успеха, не зависимый от того, есть этот успех на самом деле, или его нет.

Это место, мифы о котором знали все, а правду – никто.

Может, только сами ее граждане.

А может, и – нет.

Объединение людей, сумевших получить большие деньги, но еще не научившихся жить с этими деньгами на равных.

Людей, обладающих такими большими деньгами, за которыми обыкновенному россиянину людей – уже не было видно, потому что никому, кроме самих этих людей, не было очевидно то – откуда эти деньги взялись.

Людей, не знакомых с мировыми традициями богатства, и оттого – создававших свои собственные традиции.

И уже родивших потомство – детей, не представляющих того, что в их доме чего-то может не быть, но не понимающих, как можно выходить за пределы дома без охраны.

Это были дети, с молоком матери впитавшие ощущение того, что Россия представляет для них угрозу.

И оттого нелюбившие Родину, да и боявшиеся ее.

Все это были люди, которые хотели жить хорошо. А получилось – денежно.

Некоторые из людей, живших на «Рублевке», были или оказались столь гениальными, что сумели сделать разрушенную социализмом экономику России рентабельной.

Именно эти люди вначале спасли страну от голодной дистрофии, а потом превратили ее в страну, представляющую интерес, а не угрозу, для всего остального мира.

И благодарная Россия, верная своей традиции, отплатила этим людям проклятьями.

Как и еще очень многим, кто что-нибудь хорошее для нее сделал.

«Рублевка» объединила этих людей, а отношение к деньгам – разъединило.

Деньги хороши, если они – послушны.

Человек плох, если он – послушен деньгам.

Впрочем, в этом утверждении с большой долей достоверности можно было заменить слово «хороши» – на слово «сильны».

А слово «плох» – на слово «слаб»…

…Мимо высоких заборов мы с Ларисой ехали молча, правда, один раз моя поэтесса разжала губы:

– Легче всего осуждать то, что не имеешь возможности получить, – и я не стал с ней спорить, понимая, о чем она говорит:

– Да.

– Только скажи честно: если бы у тебя была возможность отгородиться ото всего, что тебе не нравится, и пропускать к себе в дом только тех, с кем ты хотел бы встретиться сам – разве ты не построил бы себе забор?

И вышло так, что пока мы ехали по «Рублевке», мне не пришлось разнообразить свою речь.

Больше того, я вполне мог обойтись без слов, ограничившись согласным кивком головы:

– Да.

Мы с Ларисой вновь свернули на проселок, и самое богатое место страны осталось у нас за спиной. А перед глазами предстала обыкновенная Россия. И почему-то не удивляло то, что и первое, и второе представало перед нами без прикрас, и даже ретушью было не тронуто.

Социализм вырастил людей, которые сами себя кормить не умеют.

Но там, куда мы ехали, социализма уже не осталось.

И была только природа.

Первая же деревня, сквозь которую мы проехали, оказалась такой бедной, что лица ее жителей показались мне одинаковыми.