Глядя на образ Иоанна Крестителя, первой жертвы непонятого христианства, Лариса, перекрестилась и дала свою форму понимания добра и зла, прошептав:

– Научи меня, Господи, делать людям хорошее. Плохое – и без меня найдется, кому сделать…

…Когда мы вышли из церкви, женщина, что-то собиравшая в траве у полуразрушенных стен, подошла к нам:

– Люди должны все время каяться, – проговорила она, поправляя платок крупной вязки у себя на плечах.

И по ее лицу было видно, что она верит в то, что говорит.

Поэтому я ничего не ответил ей, но подумал: «Если все время каяться, то когда же грешить?»

Не обращая внимания на наше с Ларисой молчание, женщина продолжала негромко говорить.

И мысль ее была не нова.

Во всяком случае, эта мысль была едва ли моложе человечества:

– Забыли люди Бога.

Людьми быть перестали – оттого и все проблемы.

И все беды.

Слово «беды» женщина произнесла с той интонацией, что не оставалось сомнения и в том, что она знает – о чем говорит.

И я вновь промолчал, хотя ответ был мне очевиден: «Если люди были только людьми, проблем действительно было бы меньше.

И у Бога, и у самих людей».

Женщина, подошедшая к нам, была того неопределенного возраста, который встречается в наших бывших колхозными деревнях: то ли это тридцатилетняя старушка, то ли – хорошо сохранившаяся на природе пенсионерка. И с этой наверняка успевшей пожить и правильно, и неправильно, и по-своему хорошо, и по-человечески плохо, но так и не дожившей ни до чего женщиной спорить не хотелось и не моглось.

«Вера существует для того, чтобы людям жилось лучше, – подумал я, стоя между женщиной и развалинами ее храма. – Верующим и в мирное время, и на войне легче – они надеются на то, что попадут в рай. А неверующие понимают – что в могилу».

Я молчал, и мне, пообедавшему суши и сашими, отчего-то было неловко перед этой наверняка не очень сытой женщиной.

А Лариса, подойдя к женщине вплотную, тихо вложила ей в ладонь сто долларов, возможно, этим удвоив ее пенсию.

И сделав для этой женщины в этом месяце то, что губернатор не сумел сделать для нее в этой жизни.

Когда мы уже отъезжали от церкви, Лариса задала мне вполне диалектический вопрос:

– В мире достаточно доказательств существования Бога? – и в ответ я вполне мог бы начать очумело сыпать Богу комплименты.

Но, чтобы быть честным, мне пришлось поступить по-другому:

– Да, – вздохнул я и прибавил:

– И только одно доказательство его отсутствия.

– Какое?

– Люди поступают с Богом каждый раз так, как им выгодно.

– Почему ты так думаешь? – Потому, что нет такой людской пакости, которую люди не смогли бы свалить с себя на Божий промысел…

…Пустую площадь величиной с площадку для бадминтона, с двумя бесхозными козами, разгуливающими без привязи, и таким же бесхозным деревянным домом с надписью акрилом по фанере «Сель…овет» мы с Ларисой проехали не останавливаясь. Но обратив внимание на то, что почти такая же надпись «Библиотека» стояла прислоненная своей фанерой к боковой стене дома.

Деревня была типичным инвалидом жилищно-коммунального пространства.

Вопросов у нас не было. Да и спрашивать было некого…

…И, наконец, мы оказались там, куда ехали.

А может, там, откуда пришли.

На природе.

Настоящая природа – это место, в котором время определяется не стрелками часов, а положением солнца на небе…

…Мы поставили Ларисину машину на высоком берегу, полого спускавшемся к реке.

На краю леса.

Там, где деревья, достававшие своими кронами до облаков, собрались в компанию для того, чтобы шепотом обменяться с ветром известными только им новостями.

А может, просто посплетничать о том, что видели.

Там, откуда непаханое поле начинало свой разбег, давая возможность видеть горизонт и чистое закатное небо, лишь в одном единственном месте раненое опорой ЛЭП.

Когда мы выбрались из машины, было еще довольно светло, и небо, пастбище для облаков, отражалось в воде реки, давшей название столице. И все, что находилось вокруг, можно было оценить одним невооруженным взглядом.

А дома деревеньки, находившейся на противоположенном берегу, казались кукольными.

Может, именно такими и являются настоящие дома.

Прямо под нами в воде покачивались две просмоленные левитановские лодки с ободранными носами, явно не раз тыкавшимися в берег в самых неприспособленных для причаливания местах.

И этим напоминавшие мне и мою собственную судьбу, и судьбу многих моих современников.

И до того места, где стояли мы с Ларисой, доносилось позвякивание цепей, которыми эти лодки были прикованы к лежавшему на земле бревну.

– Небольшая речка… бедненькая деревенька… лодочки на воде…

Ты мог бы написать такую картину? – просила меня Лариса, прижавшись к моему плечу и из-за моего плеча путешествуя взглядом по окружающему.

– Да, – ответил я правду, и правдой добавил. Совсем не потому, что не люблю изображение русской нищеты, а просто потому, что считал, что увиденное художником должно быть намного больше, чем то, что мы видим:

– Но не стану.

– Почему?

– Потому, что это могут сделать другие.

– Что они могут?

– Показать людям то, что есть сегодня.

– А что можешь ты?

– Рассказать людям о том, что они захотят увидеть завтра…