Самый последний вопрос: какую же правду можно извлечь из-под нагромождения загадок?

Если бы не Фейербах, который только хотел слегка ослабить путы тайны, я бы и сам считал, что доверчивые люди хотели раздуть молву до размеров истины. А так и я вынужден остановиться где-то на полпути и сказать: во всем этом могло что-то быть. Так же отношусь я и к истории с покушением. Факты подтверждают его, но другие факты говорят против. Я бы, со своей стороны, из контрдоводов исключил те, которые предполагают изначальную лживость натуры Каспара Хаузера. Враки подростка, переживающего переломный возраст, нельзя принимать как решающий аргумент. В особенности потому, как мы знаем, что и взрослые тоже не брезгуют подобным, причем в такой мере, что если бы ложь была жидкой, она затопила бы целые города и страны.

Допустим, однако, что в вопросе о великокняжеском происхождении й покушении противная сторона права. Но и в этом случае остается загадка: кто же он, Каспар Хаузер?

Ведь нельзя же предполагать, что какой-то убогий деревенский парнишка заявился в Нюрнберг с твердой решимостью совершить самое крупное мошенничество века. Маловероятно также и то, что он был способен на протяжении ряда лет так ловко морочить людям головы.

Итак, тайну его происхождения разгадать не удалось, поэтому остается отдать справедливость надписи, которую выбили на обелиске, установленном в городском парке в Ансбахе на месте покушения:

«Hic occultus occulto occisus est». («Здесь тайно убит тайный».)

В 1634 году во время правления Людовика XIII и кардинала Ришелье в Париж приехал один знатный, известный и интересный чужестранец. Знатен он был, потому что происходил из абиссинского королевского дома, известен — потому что он оставил коптскую религию своего семейства и перешел в римско-католическую, чему до тех пор в Абиссинии не было примера, и, наконец, интересен — потому что кожа его была темна и блестяща, как обкуренная пеньковая трубка.

Юный отпрыск королевского рода прибыл один, безо всякого сопровождения. Ведь в Абиссинии разгорелась братоубийственная борьба за трон. Победитель взошел на трон, повелел убить своего старшего брата, а ради пущей безопасности и его семейство. Одному только Заге Кристу удалось бежать. В конце путешествия, полного приключений, через пустыни, обобранный грабителями-бедуинами, с оставшейся горсткой своих сторонников добрался он до Иерусалима. Здесь он познакомился со всеми ортодоксальными богослужениями, пресытился ими и перешел в римско-католическую веру. Из-за этого его товарищи разобиделись и сбежали от него, и он остался один. С помощью монахов-францисканцев Зага Крист добрался до Рима, где сам папа удостоил его аудиенции и похвалил. Два года провел он в Риме, живя за счет папской курии, выучился по-итальянски и по-французски, пока герцог де Креки, французский посланник в Риме, не взял его с собой в Париж.

Ришелье милостиво принял бездомного негуса. Как знать, может когда-нибудь удастся воспользоваться таким припрятанным претендентом на абиссинский трон в интересах восточной политики Франции.

Он помог ему деньгами, однако его протеже недолго нуждался в такой помощи: довольно скоро у него нашлись покровители более ретивые, нежели сам кардинал — знатные дамы Парижа.

Случилось так, что несколько пресыщенных дам возжелали экзотического блюда и своими улыбками сумели пленить чернокожего молодца. Секрета из этого не делали, и вскоре поползли слухи, что атлетического сложения юнец свои свидания наполняет истинно южной страстью. По рассказу Таллемана де Рео [13] он был похож на богатыря Амадиса, победоносного героя рыцарских романов, который был могучим витязем такой великой силы, что во время битв вместо копья обрушивался на неприятеля с корабельной мачтой в руках. Парижским дамам большего и не надо было. Герой любовных битв вошел в моду, словно в наши дни кинозвезда мужского пола. Его так атаковали, что ему чуть ли не приходилось записывать их в очередь. Атаки были делом прибыльным, потому что впадающие в раж женщины осыпали его деньгами, драгоценностями и прочими подарками.

Меня, однако, удивляет, почему серьезные историки не упоминают о Заге Кристе и парижанках. Открыто, на глазах всего света, происходило любовное действо с чернокожим, а знать во всю потешалась над этим, нимало не оскорбляясь.

Жил тогда в Париже некто Солнье — богач, парламентский советник. Его супруга без памяти влюбилась в абиссинца-королевича и нарушила верность и супругу, и прежнему любовнику. Муж, конечно, ничего не заметил, а вот последний не мог перенести, что какой-то чернокожий Амадис, что называется, «выбил его из седла», взял и обо всем написал мужу. Тот закипел жаждой мести, однако любовники, прослышав об этом, бежали из Парижа, прихватив кучу денег и драгоценностей.

Далеко им все же уйти не удалось. У Сен-Дени их поймали. Даму упрятали в монастырь, а Зага Крист предстал перед судом. Здесь он был великолепен. Не пожелав отвечать на вопросы, он надменно заявил: «Короли за свои поступки отвечают только перед Богом».

А ответ ему-таки пришлось держать; из-под ареста его, правда, освободили, но через пару лет он предстал перед судом небесным, скончавшись в возрасте 28 лет. По официальной версии от воспаления почек, но поговаривали, что от чрезмерного рыцарского усердия по части амадисовых достоинств.

О дальнейшей судьбе дамы узнаем благодаря все тому же Таллеману де Рео, который был самым крупным собирателем сплетен в XVII веке. И эту он записал только потому, что уж очень понравилась ему фраза, слетевшая с уст дамы. За такую фразу французы были способны извиняюще улыбнуться даже из-за мешка грехов. Супруг вступил с ней в переговоры и предложил ей четыре тысячи ливров, если она с миром покинет его дом. Жена не долго думала и как отрезала: «Лучше четыре тысячи ливров в моем ящичке, чем один дурак на моей подушке». А муж был не так уж прост, как позже выяснилось, его состояние оценивалось в триста тысяч ливров, так что он довольно дешево для себя отделался от жены-изменницы.