— Я не брал этих денег, — повторил Влад.

— Не верю я вам. И очень не люблю, когда меня обманывают. Вот Елизавете, царице, нравилось, когда ей сообщали, что из казны воруют, — значит, в ней есть что воровать. Я не самодержец, без прихотей, воруешь — могу и руки отрубить, да и еще кое-что. Но я не злобный, я считаю, что плохих людей не бывает, — портит их зависть и низменные чувства — а это от лукавого. Но он ищет слабых, сильный ничему не поддается, потому и остается человеком, а не козлом. Слабым же нужно сочувствовать, а не мстить, жалеть, а не бить. Я по-разному могу с вами поступить, обычно за такие вещи я еще и штрафую — но это на другом уровне, с вас-то и взять нечего. Отдайте мои деньги — сколько там, Иван Борисович, триста двадцать четыре тысячи? — и ступайте на все четыре стороны. Опыт у вас большой, работу быстро найдете — вот и живите себе спокойно, наживайте добро, только ошибок подобных не повторяйте. Я же торопить вас не буду — понимаю, что денежки уж разбиты на разные части и находятся в разной форме, и ваших личных там не больше половины, — что ж, объясните своим товарищам, что вас просекли, и если они вам зла не желают, пусть и свою долю отдадут. Ситуация у вас сложная, жестких сроков я вам не ставлю, но считаю, что за две недели вы управитесь. Даже разрешаю сначала быстро внести сто шестьдесят тысяч, а через месяц остальное, так я смогу поверить быстрее, что вы искренне хотите исправиться.

Влад сидел, лишь криво усмехаясь. Он понял, что Хозяин полностью уверен в том, что это он спланировал всю эту операцию с фальшивыми ОВВЗ. И все говорит так правильно, что его чуть-чуть послушать, и сам поверишь в свое участие в воровстве.

— Ну а если вы все-таки ошибаетесь, если меня действительно обманули, если я на самом деле с ними не знаком и не положил в свой карман ни копейки? — спросил он.

— Тогда это очень редкий и странный случай — сродни тому, что человек падает с крыши девятиэтажки и остается жив, — возможности этого я отвожу сотую процента. Так что давайте не теряйте времени, возвращайте все в исходное состояние. И без причуд. Вы помните фильм Рязанова «Жестокий романс»?

— Да, помню.

— Так вот, мне очень нравится момент, когда Паратов в исполнении Михалкова говорит: «Я уж еду — не свищу, а наеду — не спущу». Так и я. Вздумаете баловаться, играть со мной — тогда уже точно не обрадуетесь. Да, кстати, говорят, вы жениться собрались, невеста у вас красавица?

«Козел», — подумал Влад, на вопрос не ответил, продолжал молчать.

— Не давайте мне повода испортить вам семейную жизнь. Один повод вы мне дали, но я прощу вам эту глупость, ибо считаю ее просто заблуждением. Стоимость прощения — триста двадцать четыре тысячи долларов США, и у меня к вам нет претензий ни имущественных, ни моральных, живите себе в удовольствие. Если же выкинете какую-нибудь штуку — например, попытаетесь сбежать, не уплатив, — я с вами встречаться уже не стану, беседу поведут другие люди — у них иная манера разговора, другой тон, мерами физического воздействия они нисколько не брезгуют — и, к сожалению, иногда это более доходчиво, чем простое слово. Так что один большой неверный шаг вы уже сделали, не повторяйте ошибок. Тем более что ответственны вы теперь не только за себя, но и за будущую жену, и ее долговязого сынишку. У меня все. Ступайте.

Влад понял, что возможности доказать свою правоту у него нет. Решение принято без него, неважно, Хозяин сделал вывод единолично или с помощью Анатольевича и Борисовича, но факт налицо — его обвинили в краже и требуют деньги, которых у него нет. Это конец.

Он молча встал и направился к двери.

— Да, — услышал он вслед и обернулся перед выходом, — с сегодняшнего дня вы у меня не работаете.

— Понятно, — только и ответил. А что было еще говорить?

Вернувшись в банк — он хотел не только забрать свои вещи, но и поговорить с Сашей, — вдруг, встречаясь взглядом с коллегами, догадался, что весть о случившемся только что всех облетела, — слишком уж пристально все на него смотрели. Александр был на месте, Влад в общих чертах пересказал ему беседу, происшедшую в центральном офисе.

— Да, дела, — произнес Ильин. — И что ты теперь намерен делать?

— Для начала как следует напиться — знаешь, как приятно пить посреди недели? А на работу мне теперь не надо.

— Смотри не переусердствуй. У тебя мало времени, надо не пьянствовать, а выход искать.

— Какой?!

— А я почем знаю! Если бы мог чем, я бы тебе помог. Честно.

— Спасибо, Саш. Но какой может быть выход? Жанну с Кешей под мышку — и бегом?

— Бегом не получится. Если он предупредил тебя, чтобы не дергался, — значит, паст истанут — у Борисыча бездельников много, возьмут под колпак, за каждым твоим шагом будут следовать, телефон начнут прослушивать — у них подобные дела давно налажены. В общем, ты в большом пролете, я не знаю, что тебе советовать. Главное, не ломайся. И не пей, а лучше думай, даст Бог, и придет что в голову. Жанне расскажешь?

— Пока нет.

— Правильно.

— Почему на меня в банке косо смотрят? Все уже в курсе?

— Да, конечно. Мой выход на работу вызвал вопросы, Анатольевич их разъяснил.

— Паскуда он.

— Может быть.

— Ладно, пару звонков сделаю да пойду.

— Звони.

Тут Сашу зачем-то позвала Наталья, он вышел, Влад набрал рабочий номер Семеныча, тот был на месте, секретарша с ним сразу соединила.

— Здорово! — сказал Влад.

— Здоровей видали.

— Как живешь?

— Да уж получше, чем у тебя.

— То есть?

— То есть я уже в курсе, как ты попал.

— Да? Тем лучше. Имею настроение с горя выпить. Ты домой после работы?

— Это имеет значение?

— Ну да… — Влад подрастерялся. — Если домой, я бы взял чего-нибудь и подъехал…

— Подъехал? Так, лучше послушай меня. Я тебе когда-либо врал, хоть в чем-то?

— Да никогда.

— Ни «да никогда», а просто никогда. Ты знаешь, я человек искренний, всегда правду говорю всем в глаза, ни перед кем не юлю и на мнение любого плюю, если с ним не согласен. Кто там что про тебя говорит — мне по фигу, я никому не верю. Но мнение одного человека мне не безразлично, и каким бы оно ни было, оно правильное, ибо это мнение Хозяина. Сказал он, что ты виноват, — значит, виноват. Ты теперь в опале, и пить с тобой — свою башку подставлять под его топор, а этого я не хочу.