Евстафий Петрович Калабанов, по слухам, откупил место здешнего воеводы еще у Иоанна Шуйского, и вот уже почти пятнадцать лет сидел в стенах города, вдали от кремлевских склок и кровавых войн. По уму — давно его стоило отправить под Тверь, в родную вотчину. Но городок в Северной Пустоши барыша особого никому не сулил, никто старого боярина с этого места сковырнуть не стремился — а потому и сидел давний сторонник князей Шуйских головой одной из крупных крепостей. Про него в Москве попросту забыли.

Зализа немного постоял во дворе, поглаживая морду коня и тихо, ласково с ним разговаривая. Он понимал, что хозяину нужно дать немного времени, чтобы собраться и встретить гостя с почетом, не второпях. Вот, наконец, дверь над крыльцом отворилась, и к перилам вышел упитанный, румяный, с далеко выпирающей вперед редкой седенькой бородой воевода. Вышел в суконной, подбитой горностаем душегрейке, поверх которой была накинута роскошнейшая соболья шуба — из тех, что даже в Москве дома не снимают. Приторно улыбнулся, развел руки:

— Какая радость! Сам Семен Прокофьевич пожаловал.

Из-за спины хозяина дома показалась не менее пышная и румяная боярыня Пелагея, спустилась с крыльца, держа в руках полный горячего сбитеня ковш, с поклоном подала:

— Испей с дороги, гость дорогой.

Хозяйка дома корец подает — это почетно. Зализа с удовольствием выпил горячий ароматный напиток, перевернул ковш, показывая, что в нем не осталось ни капли, вернул хозяйке.

— Рад увидеть тебя, Семен Прокофьевич, — радушный хозяин спустился с крыльца, так же вежливо поклонился. — Проходи в дом, откушай, чем Бог послал.

Зализа поклонился в ответ, передал повод коня ожидающему рядом подворнику и, позвякивая железом юшмана, пошел вперед. Воевода провел его не в трапезную, а в горницу, что опричника слегка удивило. Разумеется, на пышный стол, ожидающий гостей, он и не рассчитывал — но пироги да расстегаи завсегда есть в любой русской избе: ставь на стол, да сажай приезжего человека. Хотя, возможно, сейчас прислуга торопливо убирает стол после прерванного обеда, чтобы накрыть его снова.

— Давненько я тебя не видел, Семен Прокофьевич, — покачал головой воевода. — Почитай, с самого лета. Слух прошел, остепениться ты решил, жену себе взял боярского рода?

— То еще летом было, Евстафий Петрович, — кивнул опричник. — Боярыня Алевтина, дочь Харитона Волошина, за меня пошла.

— Боярина Харитона я знал, знал, — закивал воевода. — То семья хорошая, род старинный…

Зализа понял, что разговор этот может тянуться бесконечно, и, поморщившись собственному хамству, собеседника перебил:

— Прости, Евстафий Петрович, но дело у меня ратное, спешное. Вестимо мне, отряд ливонский вниз по Луге от Бора ушел. Скажи, к стенам твоим он подступал, али где-то позади, в лесах схоронился?

— Ну, что ты, Семен Прокофьевич, как можно, — развел руками воевода. — Город-то у меня вырос какой? Полтысячи стрельцов постоянного гарнизону стоит, большого наряду восемьдесят стволов, стены новые, справные. Куда им супротив меня выступать? Их всего-то сотни две мимо прошло, да пять конных и пушчонка одна махонькая.

— Как «прошло»? — не поверил своим ушам Зализа. — Куда?

— Та к морю, Семен Прокофьевич, — небрежно махнул куда-то вбок воевода. — Ночь темную выбрали, да и пробежали потихоньку у дальнего берега.

— И ты их пропустил, Евстафий Петрович? — все еще не понимал собеседника опричник.

— Так они разрешения и не спрашивали, — настала очередь удивляться воеводе Калабанову. — По реке мимо просочились. Кабы на город пошли, это да, я бы им спуску не дал, а мимо: чего не пройти?

— У… у тебя же пятьсот стрельцов в стенах?! Почему не остановил? Почему не посек? Почему не догнал? — зарычал опричник.

— То гарнизон городской! — решительно поднял руку воевода. — Они город должны оборонять, а не по полям шастать! А ну, погибнет кто? Кому пред государем отвечать? Кто на стену, не дай Бог нужда такая придет, встанет? Шли ливонцы мирно, людишек не трогали, палисады не жгли. К чему животы стрелецкие класть?

— Но… Но… — разумность какая-то в словах воеводы звучала. Его и вправду ставили порядок в городе блюсти и стены его защищать, и стрельцы при нем городские. Гоняться по полям и дорогам за всякими татями-станишниками дело не воеводское: то его, опричника, дело. И тем не менее, Зализа все равно никак не мог понять самого главного: — Но… но ведь они по нашей, по русской земле шли? Немецкие крестоносцы — по земле нашей?! Разве ты не видел, Евстафий Петрович? Ливонские сотни — по русской земле!