— И где могила твоя?

— Не знаю, Никитушка. Право, не знаю. При отце варягов живу, а откуда пришла — неведомо. Знаю, здесь уродилась, здесь смертушку приняла. Может, мертвую меня с любовью в могилку опустили. Может, косточки мои здесь вокруг разбросаны. Давно случилось…

— А алтарь где?

— Зачем тебе это, Никита?

Хомяк хмуро промолчал.

— Знаю я, — кивнула девушка. — Надеешься ты назад, в мир свой вернуться и там меня оживить. Кровью своей алтарь окропить. Да только мало крови той, Никитушка. Жизнь чью-то на камни пролить надо, без жизни кровь — прах земной.

— Не вернусь я, похоже, назад уже никогда, — покачал головой Хомяк. — Никогда…

— Да как же так, Никитушка, — скользнула к нему нежить и опустилась на колени. — Там тебе для меня крови не жалко, а здесь — видеть не желаешь?

— Я как вспомню обличие твое… Что после молитвы опричнинской случилось…

— Каждая женщина, коли юной не умрет, таковой облик примет. Неужто ни на кого теперь не глянешь? — голос Насти заметно отвердел.

— Посмотрю! — жестко ответил Никита. — Дед мой здесь жил, прадед и прапрадед. И фамилия у всех Хомяки. Скажи-ка мне, Настенька, кто род этот здесь основать смог? Так, получается, я один в этом поселке живым остался. А раз так — дети у меня должны остаться. И внуки. Ты можешь родить ребенка, навь?

— А-а! — перед молодым человеком словно что-то разорвалось, и он невольно зажмурился, а когда открыл глаза, Настя уже исчезла.

— Настя! — вскочил он. — Настя, ты где?

Однако нежить исчезла бесследно. Хомяк выбежал на улицу, посмотрел в сторону острова — но ожидаемого дымка над ним не увидел.

— Куда же ты пропала-то? — Он вернулся в дом увидел лежащее на столе платье исчезнувшей девушки: — Интересно, ты про нее правду сказала, или так наболтала?

— Правду, — отозвалась из-за спины навь. — Коли жив человек, то и скарб его весь жизнью сочится. Коли умер — тускнеет все сразу. Горьким становится, сухим.

— Горьким? — повернулся к ней Никита. — Может, ты просто голодная? Сколько ты можешь обходиться… Ну, без этого?

— Долго… Но слабею… Ведерко пустое поднять и то сила нужна.

Никиту кольнуло совестью за все те долгие дни, когда он принимал само собой разумеющимися все чудеса с появляющимися на столе обедами, плещущейся в бадье рядом с печью водой, самозапаривающейся баландой для свиней, постоянно чистым полом.

— Может, тогда, ты возьмешь?

— Ты ведь знаешь, Никитушка, как можешь влить в меня жизнь. И другого способа нет.

— Поклянись, что и правда нет другого способа влить в тебя жизнь! — потребовал Хомяк.

— Другого не хочу, — просто и ясно ответила нежить.

Никита кивнул и пошел к дверям.

— Ты куда? — испугалась Настя.

— Сена надо привезти, — пожал плечами Хомяк. — У свиней старое вычистить, свежее настелить, у дома перед дверьми кинуть. До темноты еще почти час, успею.

Он остановился, потом подошел к девушке и впервые за три месяца ее поцеловал.

Дерптский епископ, не веря своим глазам, несколько минут созерцал покорно склонившуюся перед ним девушку, потом крепко вцепился ей к волосы и поволок за собой. Низко согнувшись и иногда опираясь руками в пол, Инга пробежала следом за священником через двор, затем по темным коридорам в освещенный камином зал, повернула в дверь за очагом, спустилась по винтовой лестнице. Толкнув ее вперед, в отделанную черепами комнату, епископ запалил от жаровни один за другим два факела, поставил их в держатели. Разгоревшееся пламя осветило подземелье почти целиком.

По ступенькам загрохотали шаги, в пыточную камеру влетел обнаженный по пояс парень.

— Где ты шляешься?! — зарычал на него священник, опять с наслаждением запустил пятерню в волосы девушки и подволок ее к андреевскому кресту. — Распять ее!

Певица встала спиной к кресту, подняв руки и раздвинув ноги — помощник палача быстро притянул их к жердям сыромятными ремешками. Только после этого демон Тьмы наконец-то покинул ее сознание — и только теперь Инга стала понимать, что с ней происходит. Она резко напряглась, выгнулась на кресте всем телом и в ужасе заорала. Епископ отреагировал мгновенно, сильным ударом в живот оборвав крик, и резко наддал пинка помощнику:

— Кляп давай!

Мгновением спустя в рот певице забили большой металлический кляп с трубкой для дыхания, перекинули широкий железный обод ей через затылок и крепко затянули стальным барашком.

— Все, теперь не поколдуешь, — священник удовлетворенно отступил, полюбовался попавшейся жертвой, потом подступил снова и сильным рывком сорвал с Инги всю одежду. Девушка снова бессильно выгнулась, не в силах ничего поделать. Дерптский епископ, едва сдерживая блаженную ухмылку, медленно покачал головой: — Попалась, ведьма!