Зато сами обитатели хутора что летом на лодке за пару часов скатывались вниз по течению на шесть верст до Оредежа, а то и прямо до Луги, что зимой приезжали по льду на санях, привозя на продажу большей частью моченую клюкву, бруснику, иногда рыбу али несколько пышных шкурок непуганого лесного зверя. Еще хуторяне запасали мох для конопаченья срубов, благо жили на небольшом сухом островке среди нескончаемых топей. За то и прозвали их соседи замошниками, а деревеньку — Замошье.

Вообще-то, на острове хватало места, чтобы расчистить пашню на три, а то и на четыре семьи — но как-то складывалось, что каждый раз в роду Хренниковых в семье вырастало по одному сыну, да двум-трем дочерям. Молодухи, подрастая, уходили в чужие деревни, мужчина приводил себе жену, и все возвращалось на круги своя, бесконечным неизменным циклом.

Вот и сейчас у Касьяна, схоронившего в прошлом году отца, подрастала пятилетняя дочь, да раскачивался в колыбельке четырехмесячный, еще не крещеный мальчонка. Другой сын, народившийся три года назад, первого года не пережил — старуха Лихоманка извела.

Утро начиналось как всегда. Поднявшаяся спозаранку Лада затопила печь и, пока прогревалась массивная духовка, взялась за дежу, в которой квасилось оставленное с вечера тесто. Это означало, что сегодня к середине дня в доме будет свежий хлеб, взамен доеденного накануне позавчерашнего. Касьян, поднявшись и опоясавшись, перекрестился на темнеющий в углу образок, потом подался во двор, относя нетерпеливо хрюкающим свиньям настоявшуюся баланду с распаренным с вечера овсом. Задал сена трем своим лошадям, отдельно дал жеребчику немного утаенного от хрюшек овса. Сеном же подкормил трех овец и одну козу — на севере большей отары и не заведешь. В крытом дворе было прохладно, но заметаемый из-под воротины снег потихоньку таял.

Вроде все — курями в подполе занималась жена. Тронников налил скотине по корытам воды, прихватил немного сена и отправился в нужник. Облегчился, присыпал за собой пряной травой от неприятного запаха, еще охапку оставил у стенки для бабы и малой. Выглянул в узкое окошко наружу. По эту сторону от избы, чуть в сторонке, стояли два овина и, на берегу реки, еще не законченная банька: руки все не доходили пару чурбаков на дранку распустить и крышу покрыть. Пожалуй, сегодня этим и стоит заняться.

Он пошел в избу, зачерпнул плавающим в бадье корцом чистой колодезной воды — в реке вода текла бурая, торфяная, потому дед колодец и отрыл. А он два овина поставил. Семь лет назад по осени их овин сгорел, и они всю зиму сидели без хлеба — на одной репе, грибах, моркови, мясе и яйцах. Тот год надолго запал ему в душу, и овинов он поставил два, и регулярно оставлял в подношение овиннику немножко молока, когда коза доилась, и краюшку хлеба.

И баню решил поставить тоже он сам. Точнее — Лада уговорила. Они в семье обычно мылись и парились в печи, благо в топке вдвоем поместиться можно, а вот сосватанная ему деваха привыкла к более просторному помещению. Ему лишний сруб ставить и печь класть лениво все было — ну да «ночная кукушка» коли захочет, своего всегда добьется.

Касьян почувствовал, что нужно открыть входную дверь. Без какой-то особой цели, а просто — нужно. Некоторое время смерд непонимающе смотрел на сколоченную из толстых досок створку, а потом ему стало любопытно. Мужик прошел по сеням и отодвинул затвор.

На крыльце стоял высокий худощавый человек с узким, вытянутым книзу скуластым лицом, впавшими щеками и холодным, как осенняя сосулька, взглядом. На голове его свисал большими бархатными краями присыпанный снегом берет, натянутый ниже ушей, на груди, под распахнутым плащом, тонул в черном песцовом мехе большой золотой крест. Ноги были упрятаны в коричневые сапоги из толстой кожи.

Касьян попятился. Гость вошел в дом, а следом за ним внутрь побежали одетые в богатые, но однообразные синие кафтаны воины. Почуяв неладное, мужик потянулся к стоящим в углу вилам, но рука внезапно онемела, и по ней пополз неестественный холодок. Все, что теперь мог сделать Касьян — это шагнуть в жилые помещения следом за незваными гостями.

Худощавый человек, не торопясь, ходил из комнаты в комнату, хозяйственно оглядываясь. Один из воинов его свиты присел на корточки перед маленькой девчушкой и, тихонько цыкая, тыкал ей в живот пальцем. Двое других, не стесняясь хозяина, подступили к его жене. Один тискал обеими руками груди, другой вовсю лез под юбки.

— Касьян! — испуганно закричала Лада, но рука мужа, метнувшаяся к топору, снова онемела до полной недвижимости.

— Для серва ты слишком богато живешь, — гость говорил с сильным акцентом, а не ливонским говорком, на котором перекидывалась между собой фразами его свита. — Ступай к скотине.

— А ты погоди, — перехватил молодую женщину третий воин, присоединившийся к двум другим. Ладе задрали нижнюю юбку чуть не на голову и поволокли к скамье.

— Касьян!

Рука мужика задрожала, он едва не зарычал от бессилия, но непослушные ноги развернули горящее от ненависти тело, вывели его во двор и прошли еще несколько шагов до сеновала. Громко хлопнула дверь, отрезая женские крики, и он упал на доски пола, в бессильной ярости колотя по ним кулаками.

Перестав баловаться с неожиданно расплакавшейся девчушкой, воин выпрямился, несколько минут созерцал, как его товарищи развлекаются с распятой у скамьи сервкой, потом повернул голову к господину:

— Я заведу коней во двор, господин епископ?

— Да, ступай, — кивнул священник. — И распорядись насчет завтрака. Я не спал больше суток. Хочу поесть и лечь в постель.

У воина чуть дернулись уголки губ — можно подумать, охрана спала! Но он лишь подобострастно поклонился.

— С вашего позволения, господин епископ, я заведу коней во двор. А на стол пусть баба накроет, после того, как брюхатить перестанут. У нее в печи наверняка что-то есть.