– Ты о чем?
– искренне удивился Андрей.
– Али привиделось что? Ох, не надо было будить. Не велел я ничего такого! Спал бы и спал, пока не надоест. Опосля бы увиделись.

– Да ладно, - отмахнулся боярин Кошкин, снова широко зевнув.
– Ну, сказывай, друже. Откель узнал столь скоро, чего испросить для него желаешь?

– Для кого?
– не понял Зверев.

– Для князя Михайло Воротынского, само собой, - пожал плечами дьяк Разбойного приказа.
– Ты же из-за него пришел.

Это был не вопрос, а утверждение, и Андрей насторожился:

– А что с князем?

– В ссылку отправлен ноне, за измену и заговор супротив государя.

– Не может быть!

– Отчего не может?
– вскинул брови Иван Юрьевич.
– Сам признался. И в заговоре, и в желании престол занять. И каяться, хочу заметить, отказался.

– Не может быть!
– мотнул головой Зверев.
– Он же!.. Как Иоанн при смерти лежал, никто из бояр родовитых, кроме Михайло Воротынского, на сторону царя не встал, ты помнишь? Сражался завсегда храбро, меня из новиков в бояре по его поручительству записали. Не мог он изменить! Никак не мог! Его, наверное, пытали? Точно пытали! На дыбе, да еще под железом каленым еще и не в том признаешься!

– Окстись, Андрей Васильевич!
– отмахнулся дьяк.
– В уме ли ты, друже? Михайло Воротынский род свой напрямую от Рюрика ведет, князь одной из трех ветвей знатнейших! Коли, не приведи Господь, с государем и братом его князем Старицким беда случится, Воротынские на стол царский права свои заявят. Кто же человека такого на дыбу тащить посмеет?

– И то верно, это да… - Зверев понял, что сильно погорячился.
– Прости, Иван Юрьевич. Это я в детстве Солженицына перечитался. Глупость сморозил.

– Ну, без дыбы в следствии моем не обошлось, - покаялся и боярин Кошкин.
– Смердов иных и холопов с пристрастием расспросить понадобилось. Тех, кои письма и вести изустные меж заговорщиков носили.

– Курбский?
– тут же предположил Андрей.

– Тебе, княже, нечто тайное ведомо?
– навострил уши побратим.

– Урод, предатель и подонок, - кратко и с чувством охарактеризовал самого известного русского Иуду Зверев.

– Откель ведаешь?
– жадно облизнул губы дьяк и даже качнулся вперед.

– Он скоро государю изменит и польские войска на Русь водить начнет, землю нашу разорять, людей православных на куски резать и в полон угонять.

– Будет?
– разочарованно откачнулся боярин и перекрестился: - Все в руках Божиих. Токмо ему грядущее ведомо. Куда нам умишком нашим слабым о том узнать?

– Сон мне вещий приснился, - прибегнул к привычному аргументу Зверев.

– Сон твой я в дело положить не могу, княже, списка с него сделать не прикажу, - тяжко вздохнул боярин.
– Хотя имя князя Андрея Курбского в деле не раз звучало. Да токмо доказательств твердых не нашлось. Князь же на кресте поклялся, что в заговоре сем никак не замешан. А государь наш, известное дело, клятвам верит.

– А кто замешан?
– полюбопытствовал Зверев.

– Сильвестр, духовник царский, постельничий его боярин Адашев и брат князь Старицкий виновны оказались полностью, в грехе своем покаялись и с глаз царских прочь изгнаны. Боярин Михайло Репнин и князь Юрий Кашин под подозрение попались, но именем Господним за честность свою поручились и от следствия отпущены. Князь же Воротынский клясться и каяться не захотел и за умысел недобрый в Белозерский монастырь сослан, на умиротворение… - перечислил причастных Кошкин.
– Где же шельмец этот шляется? С голоду тут умрешь из-за него!

– Кого на дыбу повесить следовало, так это Курбского, - мстительно пробормотал Андрей.
– И костер снизу развести.

– Может, и правду ты о нем сказываешь, княже, однако вины его еще не случилось, - резонно ответил боярин.
– Когда изменит, тогда и повесим, коли… Коли придется.

Иван Кошкин не договорил, но Андрей понял, что дьяк имеет в виду. Князь Курбский был прямым потомком Рюрика и святого равноапостольного князя Владимира, причем по старшей линии, в то время как сам государь Иоанн - по младшей. И получалось, что будущий Иуда по роду знатнее царя и имеет куда больше права на русский престол, нежели сам владетель всея Руси. Кто же такого родовитого боярина посмеет на дыбу отправить или же в слове его усомнится? Неприкасаемый, не Сакульскому с Кошкиным ровня…

Из глубины коридора послышался топот, в трапезную влетел Годислав. В одной руке удерживал он блюдо с тонко нарезанной ветчиной, в другой - зажимал между пальцами два сверкающих серебряных кубка, кувшин с длинным тонким горлышком свисал на локте.

– Тебя токмо за смертью посылать!
– грозно рыкнул дьяк и тут же опасливо перекрестился.

– Дык, батюшка, не нарезамши не принесешь.
– Малец, что-то торопливо дожевывая, поставил блюдо между боярами, щелкнул о стол кубками, вскинул кувшин, наполняя емкости.
– И бокалы для гостя достойного абы какие не возьмешь, и вина надобно из бочонка…