– Все, ступай, - отмахнулся Иван Юрьевич.
– Молодец.

– Благодарствую, кормилец.
– Холоп поставил кубок за блюдо.
– Коли нужда будет, я за дверью в конце прохода послежу.

– Шкодлив, но ловок, вороват, а сообразителен, - задумчиво покачал головой хозяин, провожая его взглядом.
– Никак не пойму, приблизить али запороть такого надобно. Ну, друже, давай за встречу выпьем.

Бояре осушили кубки, накололи на ножи по кусочку ветчины.

– Хорошее вино, пряное, - одобрил выбор холопа дьяк.
– А бабы мои, стряпухи, все кислятину всякую с утра притащить норовят. Вроде как кошт мой берегут, ан мне же через брюхо. Эх, давай еще по одной…

Иван Юрьевич разлил, они выпили снова.

– Хорошо вино, душу радует, - согласился Зверев.
– Фряжское?

– А не знаю, - виновато развел руками хозяин.
– Давно уж ключник всеми припасами занимается, мне недосуг. Дел государевых не счесть, о себе - хочешь верь, хочешь нет!
– ан о себе помыслить некогда. Вино доброе, та и хорошее, похвалю, коли не забуду… А и не забуду!
– Он хлопнул в ладони и громко позвал: - Эй, Годислав! Подь сюда, неча тут подслушивать. Прознай, кто вино сие для стола выбрал и благодарность от меня передай. Мне опосля скажешь, кого наградить надобно.

– Слушаю, батюшка, - заскочивший в трапезную мальчишка поклонился и тут же выскочил обратно.

– А ты сказывай, друже, чего для князя Михайлы просить намерен. Коли прощения, так не будет сего. Сам же он вину признал, сам и каяться не захотел. Стало быть, и кару сам выпросил. Коли снисхождения какого - так покамест рано, пусть срок хоть какой минует, гнев царский остынет.

– Потом просить стану, Иван Юрьевич, - покачал головой Андрей.
– Не ведал про дела московские, токмо вчера вечером прискакал. Посему сказать ничего не могу.

– За уважение благодарю.
– Хозяин дома опять наполнил кубки.
– Не успел приехать, ан меня первого навестил. О делах-печалях моих послушал, хлеб преломил. Да токмо вижу, гложет тебя что-то, нужда большая есть. Да и не стал бы ты будить меня без большой нужды, приезжать засветло. Так сказывай, друже, в чем печаль? Коли не о князе Воротынском беспокоишься, тогда о чем?

– Об отце.

– А-а, Василий Ярославович, друг мой верный, мир его праху, - склонил голову дьяк.
– Знаю я о беде твоей, знаю. Сие есть горе наше общее.

– Он жив!

– Истинно?!
– вскинулся боярин.

– У татар крымских в полоне.

– Откель знаешь?

– Сон вещий приснился…

– Сон?
– Дьяк отпил из кубка.
– Славные у тебя сны, друже. В такие поверю с радостью.

– Ты же знаешь, Иван Юрьевич, служилым людям без дозволения царского отъезжать из пределов русских невместно. За бегство принять могут. Посему прошу, испроси для меня разрешение в Крым поехать. Отца выкупить хочу.

– У кого он в полоне томится?
– деловито поинтересовался дьяк.

– Найду, - уверенно кивнул Зверев.
– Мне бы уехать быстрее. Праздники крещенские начнутся - тут на полмесяца застрянешь.

– И-э-эх!
– опрокинул в себя кубок с остатками вина боярин Иван Кошкин и решительно поднялся.
– Мыслил я хоть денек от хлопот отдохнуть, да видно, не судьба. Коли сегодня государя не спросить, завтра его можно и не застать. Он, что ни праздник, на молебен по святым местам отправляется. Эй, Годислав! Знаю, что слышишь, шельма! Вели карету запрягать и шубу с красным подбоем приготовить. Во дворец еду! Жди от меня известий, друже. Коли повезет, после обедни будут.

Настроения разглядывать зимнюю Москву у Андрея не было, а потому он прямым ходом поскакал от побратима к себе во дворец - и с удивлением обнаружил, что здесь вовсю кипит работа. Трое холопов расчищали двор от снега, скидывая его в сугроб у стены за дворцом. Никита и Мефодий, обнаженные по пояс, но все равно распаренные, кололи дрова, которые Андрейка корзинами носил в дом. Нашлось занятие даже дряхлому ярыге - тот раскладывал на расчищенной половине двора, прямо на настил мостовой, какое-то тряпье.

Зверев спешился, удивленно оглядываясь, и тут, накинув на голову платок, на крыльцо выскочила Варвара, замахала руками:

– Коня, коня с чистого уводи! Нагадит же, скотина! Уводи скорей!

Зверев послушался, быстрым шагом уйдя со скакуном на конюшню, и здесь, раз уж все равно вошел, отпустил подпруги, снял седло, потник, вынул узду. Взмахом руки отпустив Боголюба, сам тщательно отер коню шкуру пучком соломы, завел в свободное стойло, налил воды. Сена задавать не стал - холопы потом кинут. Отправился в дом - где на крыльце, приплясывая от холода, дожидалась его обеспокоенная женщина: