В час дня в мастерской наступил обеденный перерыв. Обедали на рабочем месте. Во дворе для этой цели был сколочен небольшой стол. После обеда кто-то продолжал сидеть за столом, а кто-то, в том числе и Пепеляев, предпочёл прилечь на лавке возле курилки и подремать. В два часа снова приступили к работе.

В пять часов рабочий день закончился, и через пятнадцать минут Анатолий Николаевич второй раз за день отметился в районном отделе милиции. Он равнодушно прошёл мимо пивной, из чего Суровцев справедливо заключил, что его друг по-прежнему не подвержен дурным привычкам. Пройдя питейное заведение, Пепеляев целенаправленно шёл в сторону снимаемой им квартиры.

В прежние времена Сергей Георгиевич, не мудрствуя лукаво, взял бы извозчика и, догнав друга, просто пригласил его с ним проехаться. Но частные извозчики, как класс, к тысяча девятьсот тридцать седьмому году в Советском Союзе перестали существовать. Не оставалось ничего другого, кроме как отправиться вслед за Пепеляевым пешком по другой стороне улицы. Догнать, не привлекая к себе внимания, нечего было и думать, а потому Суровцеву не оставалось ничего другого, как не спеша следовать за Анатолем в отдалении. Выручило то, что друг по пути решил зайти в какой-то магазинчик.

Суровцев не торопясь перешёл улицу. Теперь нужно было только дождаться, когда генерал выйдет из магазина. Он и вышел, после того как приобрёл буханку чёрного хлеба. Догнав его и зайдя сзади с правой стороны, Суровцев на ходу сжал в рукопожатии ладонь Пепеляева. Анатолий Николаевич не успел никак отреагировать. Суровцев, не отпуская его руки, пошёл рядом.

– Здравствуй, родной. Не останавливайся, – подталкивая свободной рукой друга в спину, тихо говорил он. – Обниматься и радоваться потом… В записке адрес, по которому я остановился. Как стемнеет – жду. Личность ты здесь популярная. Так что к тебе не пойдём, – закончил он и высвободил из рукопожатия руку.

Тюремный и ссыльный опыт не прошёл для Пепеляева напрасно. В другое время он бросился бы к другу и наверняка уже тряс бы его в своих объятиях. Сейчас же он молча взял из ладони Суровцева записку и, даже почти не обернувшись, внешне неторопливо продолжил свой путь, оставляя после себя шлейф запаха свежих древесных стружек.

Вечерняя тишина нарушалась только гудками маневрового паровоза на расположенной вблизи железнодорожной станции. Суровцев встретил Пепеляева прямо у калитки дома. Ещё раз, молча, обменялись рукопожатиями. На этот раз крепко обнялись. Постояли, не разжимая объятий. Пошли в глубь двора двухэтажного особняка, поделённого на множество коммунальных квартир.

Вошли в низкую стайку в дальнем углу двора, в которой предприимчивый хозяин оборудовал что-то вроде флигеля. Точнее, что-то вроде частной гостиницы. Но, не в пример флигелю или гостиничному номеру, помещение было тесным и низким, с единственным маленьким окошечком в сторону такого же маленького огородика. Пол в этом убежище оказался деревянным, застеленным плетёнными из ветоши половичками. Дверь и окно были занавешены не пропускающим свет брезентом. Всё убранство составляли стол, несколько табуреток и аккуратно заправленная, с подушкой в белоснежной наволочке, железная кровать. Стены каморки были оклеены агитационными плакатами с изображением орущих и к чему-то призывающих людей. На столе одинокая бутылка водки. Консервы, хлеб, свежая зелень.

– Ты выпивать стал? – удивлённо спросил друга Анатолий Николаевич.

– Нет, – последовал ответ.

– Тогда и не открывай. Рад тебя видеть, Серёжа. Я почему-то был уверен, что ты объявишься.

– Мне можно было письмо от брата тебе привезти, но мы с Аркадием решили не рисковать.

– Ты и в Омске был?

– Был.

– Рассказывай.

– Начну с Томска, – объявил Суровцев.

– Михаил? – точно боясь услышать нечто более страшное, попытался перебить его Пепеляев.

– Жив. Жив Михаил, – предупредительно в свой черёд перебил собеседника Суровцев. – Прошёл твой брат по делу о монархическом заговоре как свидетель. Хотя, когда речь о заговоре, свидетели иногда – первые обвиняемые, сам знаешь. На допросах порядком поломали…

– Это они умеют, – согласился Анатолий Николаевич.

– Остальных почти всех расстреляли сразу после окончания следствия. Сейчас в Томске стали стрелять в овраге на Каштачной горе. Там же и хоронят.

– Здесь тоже постреливают. Как Аркадий? – спросил Пепеляев о другом своём брате.

– Живут трудно. Но племянницы твои уже большие. Опять же корову держат. Она их неплохо выручает. Писем от твоих из Харбина пока не было. Что ещё? Золотом у Аркадия интересовались. Требовали сдать. Говорит, взял обручальные кольца и цепочку жены, пошёл сдавать. Только что не рассмеялись. Отпустили с миром. Сказали, что «были лучшего мнения о вас, доктор Пепеляев». Как хочешь, так и понимай, что они хотели этим сказать.

– Я повиниться перед тобой должен, Серёжа. Меня ведь тоже ломали немало…