Схватила с пола золотую ручку Эвелин, вскочила и вогнала ее прямо в сердце противника.

— Теперь разберемся с тобой, — прошептала я ему на ухо, пока он извивался и корчился подо мной. — За тебя мне никто не заплатит. Но, учитывая тот факт, что ты ловил кайф, насилуя пациенток, будем считать, что я исполнила свой долг. Ради, мать его, общественного блага.

Я выдернула ручку из груди верзилы и нанесла ещё два удара. Сначала в живот, потом в пах. Мечущийся, блудливый взор санитара затуманился и угас. Я отпустила тело, и оно с глухим стуком ударилось об пол.

Не прошло и тридцати секунд, как все было кончено. Гейм, сет, матч. Легче легкого. У меня даже дыхание не сбилось.

Я бегло осмотрела оставшихся в комнате людей. Джексон по-прежнему пускал слюни в привычной прострации. Двое других изумленно разглядывали пол, словно не понимая, что именно здесь не так. Четвертая же пациентка уже опустилась на четвереньки. Она погрузила пальцы в потемневшую кровь Эвелин и слизнула ее, точно сладкий мед. Вампиры. Вечно едят что попало.

Безумные голоса, заключенные в гранитном полу, усилились. Их питала свежая кровь. Она просачивалась сквозь рыхлое переплетение коврового покрытия и стекала на камень. Неприятный, раздражающий звук заставил меня стиснуть зубы. Как же мне хотелось оставить это место и этот шум позади. Далеко-далеко позади.

Я извлекла ручку из паха санитара и подобрала заточку. Свидетели — это плохо, особенно в моей работе, и я обдумывала, не убить ли мне Джексона и остальных. Но я здесь не ради них. И не стану проливать кровь ни в чем не повинных людей, пусть даже им и лучше умереть и избавить свои потерянные души от лишенных разума бренных оболочек.

Поэтому я спрятала окровавленное оружие в карман и направилась к двери. Но прежде чем выйти в коридор, обернулась и посмотрела на безжизненное тело Эвелин Эдвардс. Ее лицо и широко распахнутые глаза застыли в немом удивлении. Знакомое выражение. Я не единожды видела его за годы работы. Не важно, насколько скверными бывали люди, не важно, сколько бед они натворили и кого одурачили. Никто и никогда не верил в то, что грядет смерть, особенно от руки наемного убийцы вроде меня.

Пока не становилось слишком поздно.

Теперь пора приниматься за самое трудное — как-то выбираться из лечебницы. Чтобы проникнуть сюда, достаточно было прикинуться сумасшедшей и кое-кого подмаслить, а сейчас меня отделяли от внешнего мира несколько препятствий: два десятка санитаров, парочка охранников, множество замков и пятиметровые стены с колючей проволокой сверху.

Я прокралась до конца коридора и заглянула в соседний. Ни души. Часы показывали начало восьмого, и большинство пациентов уже вернулись в свои обитые войлоком палаты, чтобы сотрясать ночь криками. Если повезет, Эвелин и санитара не хватятся до утра, а к этому времени я рассчитывала убраться как можно дальше отсюда. Никогда не полагайся на удачу. Этот урок я давно усвоила на собственном горьком опыте.

Заученным маршрутом, с оглядкой на время обходов, я без особых усилий прошла по слабо освещенным коридорам правого крыла лечебницы. Благодаря кусочку скотча, которым я заклеила замок, дверь одной из подсобок оставалась не запертой. Я проскользнула внутрь. В темноте виднелся хозяйственный хлам. Швабры. Щетки. Туалетная бумага. Чистящие средства.

В дальнем углу, там, где строители в целях экономии не покрыли гранитную стену краской, я приложила руку к грубому камню. Вслушалась в него. Сила, магия и способности элементали Камня позволяли мне слышать этот природный элемент, где бы он ни был, и какую бы форму ни принимал. Будь то гравий у меня под ногами, выступ скалы, нависший над головой, или обычная стена вроде той, которой сейчас касалась моя рука. Я умела различать вибрации камня. Поступки и чувства людей со временем проникают в окружающие их предметы, особенно в камень, и, настроившись на частоту этих вибраций, я узнавала многое: от людей, которые обитали в доме, до произошедших в нем убийств.

Но каменная стена под ладонью лишь лопотала что-то бессвязное. Я не слышала ни пронзительных ноток тревоги, ни звона поднявшейся суматохи, ни резких возмущений, пульсирующих сквозь породу. Значит, тела еще не обнаружили, а мои собратья-чокнутые, вероятнее всего, продолжают слюнявить друг друга. Отлично.

Забравшись на металлический стеллаж у стены, я сдвинула незакрепленную потолочную панель и достала заранее припасенный обернутый в полиэтилен сверток с одеждой. Стянув с себя забрызганную кровью белую больничную пижаму, я переоделась. Оказавшись в лечебнице, я первым делом проникла в камеру хранения с вещами пациентов и забрала оттуда одежду, в которой меня привезли полицейские. Помимо синих джинсов, темно-синей футболки с длинными рукавами, ботинок и флисовой толстовки с капюшоном, у меня при себе имелись пара складных ножей и серебряные часы с закрепленной в них катушкой гарротовой проволоки [2] . Легкое, тонкое оружие, но я давно привыкла обходиться подручными средствами.

После визита в камеру хранения я заглянула в регистратуру, где отыскала свою фальшивую карточку на имя Джейн Доу [3] и уничтожила ее, а также стерла любое упоминание о себе из памяти компьютера. Теперь не осталось ни единого следа моего пребывания в лечебнице. Кроме, конечно, остывающего тела Эвелин Эдвардс.

Я застегнула часы на запястье. Лунный свет, струившийся сквозь окно, упал на мою руку и высветил глубокий шрам на ладони. Маленький круг с идущими от него восемью тонкими линиями. Такой же шрам красовался и на другой моей руке. Паучьи руны — символы терпения.

Раскрыв ладони, я пристально посмотрела на линии. В нежном тринадцатилетнем возрасте меня избили, завязали глаза и принялись пытать, вложив мне в руки среброкаменный медальон в форме паучьей руны. Мои ладони с зажатым меж них медальоном крепко обмотали клейкой лентой, и элементаль Огня добела раскалила руну. Расплавленный магический металл прожег мне кожу, оставив шрамы. Тогда, семнадцать лет назад, отметины были свежими, уродливыми и яркими, как мои крики и смех той сволочи, что пытала меня. Со временем шрамы поблекли. Теперь это всего лишь тонкие серебристые полосы, переплетающиеся с линиями на моей бледной коже.