Он проводил долгие часы в своей спальне, мечтательно рассматривая женственные формы рядов представительниц «Стратокастер» и «Телекастер», «Флаинг ви» и «Лес полс» в различных ракурсах и блеске отраженных ими огней фотостудии. Иногда его мозг погружался в акустические грезы: холмистые изгибы двенадцатиструнного «Мартина» или выпуклая дека «Овэйшэн». Но вершиной его желаний были полуакустические гитары: глядя на изображение «Гретч кантри джентльмен» или «Гибсон-335», он испытывал словно приступ голода или точно нажали кнопку «включить», немедленное желание — связь между объектом и желанием была такой же прямой и ничем не сдерживаемой, как если бы он смотрел на изображение влагалища.

Его первой гитарой была копия «Колумбус стратокастер». Она обошлась ему в семьдесят фунтов в комиссионном отделе «Иксчейндж энд март»; семьдесят фунтов, которые он незаметно вытащил из кошелька тетки Марион и за которые ему пришлось подвергнуться бесконечным обвинениям со стороны родственников и совсем не слабой порке ремнем со стороны отца. Но она того стоила. У Вика была настоящая электрогитара; предмет вожделений, символ другого, сверкающего и недостижимого мира; ребята в школе лишь посмеивались над ним, когда он рассказывал о ней, отказываясь верить, что такая вещь может быть у кого-либо из их круга.

Даже теперь — теперь, когда его карьера рок-музыканта закончилась игрой на рождественских утренниках и работой для «мальчуковых» групп, — его любовь к инструменту не совсем прошла. Для Вика тому было что-то романтичное в квартирке над магазином «Рок-стоп». Был дождливый вторник — день, который Эмма и Джо выбрали для няни, — когда он в первый раз привел ее сюда. Он включил свет, и она взорвалась смехом — то ли от радости, то ли от нервов, он не смог определить, — затем, осмотревшись, она прошлась, безумно, как пьяная, танцуя джигу, по обеим комнатам — кухне и спальне, — лавируя между черными ящиками для авиаперевозок.

— Мне кажется, ты говорил, что хозяин собирался убрать все это куда-то в чулан, — сказала Эмма в ритме, совпадающем с ее танцем.

— Да, — ответил он, подойдя к ней со спины и останавливая ее движение, — но, когда я увидел, что в них находится, то передумал.

Он протянул руку к ящику перед ними, поиграл с замком; раздался щелчок, и их взорам открылась нежащаяся в фиолетовом бархате алая «Гибсон Ховард Робертс фьюжн», гитара, на которой играл Джанго Рейнхардт.

— Боже, это великолепно, — мягко сказала Эмма, повернув голову; ее губы коснулись его шеи.

Вик кивнул, снял руки с ее талии и начал перемещаться от футляра к футляру, открывая замки: в этом углу лежит бирюзовая «Гилд старфайер», там — серебряная «Бэк педал стил»; это шестиструнная «Босса», а здесь — черная «Риккенбаккер-335», вроде той, на которой играл молодой Пит Тауншэнд. И наконец Вик подошел к лежавшему в центре комнаты, отдельно от других, футляру с «Гретч-1600», полуакустической гитарой с кленовым темно-красным корпусом.

— Вот она, — сказал Вик, опускаясь на пол, словно совершая акт коленопреклонения, — это моя.

— Что ты имеешь в виду? — со смехом спросила Эмма.

— Ну… — сказал он, закрывая футляр, — мне негде взять две с половиной тысячи, которые Френсис хочет получить за нее. Но он пообещал мне держать ее для меня, пока я их не достану. Что, — Вик улыбнулся, — возможно, не случится никогда.

— Зачем тогда ему это? — спросила Эмма.

— Когда-то я был чрезвычайно маленькой рок-звездочкой — люди, вроде Френсиса, все еще рады делать мне одолжения.

Эмма посмотрела на него, с нежностью улыбаясь. Комната казалась залитой сиянием звезд, свет единственной голой лампочки под потолком отражался в разноцветных искорках от поверхностей гитар. Целуясь, они ввалились в соседнюю комнату; отодвинув в сторону электрическую мандолину, они занимались любовью на нейлоновых простынях раскладной софы. Роскошь окружавших их инструментов компенсировала убогость обстановки.

— Почему ты выбрал ангела? — спросила Эмма позднее, водя пальцем по татуировке на его левом бицепсе: это была фигура гермафродита в темносинем балахоне со сложенными крыльями и золотым лицом.

Он блаженно улыбнулся.

— Потому что я сделал ее в Сан-Франциско во время нашего первого и последнего тура по США. В салоне для голубых.

— Как голубых?

— Только в Албании вы можете встретить столько мужчин с густыми усами сразу в одном месте, — он мечтательно погладил себя по подбородку. — Поэтому выбор был не велик: или ангела, или… короче, остальные татуировки, которые еще мог сделать тот малый, были все на одно лицо, словно были нарисованы Томом из Финляндии.