— Нет.

— Ты взял письмо?

— Думайте что хотите. Ведь вам нужен преступник, и вы готовы поверить кому угодно.

— Марсела врет?

— Спроси у нее.

— Но она утверждает, что видела, как ты взял письмо.

— Видела... Или ей показалось... Из туалета, когда при этом занят еще чем-то очень важным, все что угодно может показаться.

— Ничем я не была занята. Я зашла в туалет только для того, чтобы спрятаться. Вы взяли это письмо, сунули в задний карман брюк и быстро вышли в сени, будто вас кто-то позвал. И появились, когда уже собрались остальные.

— Что скажешь, Митя? — спросил Ошеверов.

Шихин повертел в воздухе растопыренными пальцами и уронил руку на колено.

— А я не вижу большой разницы между письмом, уткой, колбасой, — заметила Валя и тем дала понять, что готова на разрыв дружеских отношений с кем угодно, и даже со всеми сразу. — Он запросто мог его проглотить, коль у нас уже стало доброй традицией уничтожать следы путем их поедания.

— Скажи мне, Игореша, друг любезный, — ты взял письмо из моего кармана? — продолжал допытываться Ошеверов.

— Отстань! Я не желаю с тобой разговаривать.

— Ты согласен поговорить о письме с кем-то другим?

— Ни с кем я не желаю об этом говорить. Оставь меня в покое.

— Если я правильно понял, ты хочешь сказать, что письма не брал и тебя унижает само подозрение, так?

— Наконец до тебя начинает что-то доходить!

— С шоферами это бывает...

Игореша не произносил ни одного определенного слова, ничего не отрицал, ни на чем не настаивал. Ошеверов на какое-то время растерялся — все его удары приходились мимо, он никак не мог попасть в Ююкина.

— Значит, так... Если тебя унижает мое подозрение, если тебя возмущает утверждение этой прекрасной девушки, которой так не повезло с отцом, то тем самым ты хочешь сказать, что письма не брал?

— Ты всегда все понимаешь правильно! — вел свою линию Игореша, понимая, что любое его утверждение окажется уязвимым.

— Ну, ты и даешь, Игореша! — расхохотался Васька-стукач. — У тебя спрашивают простым человечьим языком — брал письмо или нет? А ты чешешься, как пес блохастый!

— И ты, значит, решил включиться в борьбу за справедливость? — Игореша хмыкнул. — Ну и кадры у вас, ребята, один другого краше!

— Надо же! Не ухватишь! Тогда мы поступим проще. Илья, где лежало это вонючее письмо?

— Вот в этом кармане! Все остальные документы на месте... И нрава, и путевка, и паспорт... — Ошеверов который раз перебрал свои бумажки. — Письма нет. А Игореша занимается не то словоблудием, не то блудословием...

— Подожди, Илья! Давай сюда свои шоферские бумаги. — Васька-стукач взял документы и сосредоточенно поднес к носу.

— Что ты их нюхаешь! — заорал Ошеверов. — Потом воняют! Бензином! Соляркой! Чем они еще могут вонять!

— Очень хорошо! — чем-то восхитился Васька. — Шаман! Шаман! — заорал он в сад. — Сюда! Ко мне!

Где-то в темноте сада возникло движение, яростный шорох, нарастающий шум, повизгивание, и на террасу впрыгнул, преодолев сразу все ступеньки, мокрый, рыжий, радостный пес. Он отряхнулся, обдав всех брызгами, и замер. Что дескать, тут у вас случилось, зачем звали, чего делать?

Васька-стукач дал Шаману понюхать ошеверовские документы, потом отвел его в сени, а бумаги, перетянутые черным резиновым колечком, сунул под самый потолок. — Ищи! — приказал он Шаману, открыв дверь. — Ищи!

Шаман взвизгнул, крутнулся, сделал круг но террасе, останавливаясь у каждого на долю секунды, так же легко пробежал мимо Игореши, но сразу вернулся и, глядя ему в глаза, залаял. Хватит, мол, меня разыгрывать, я тебя раскусил и давай, не тяни, выкладывай, чего ты там спрятал. Вертясь вокруг Игореши, Шаман все старался ткнуться мокрым черным носом в карман, на который недавно показывала Марсела своим пальчиком, еще хранящим, надо полагать, запах жареной утки. Но не будем упрекать ее и осуждать. Она увидела утку, утка ей понравилась, Марселе и в голову не пришло заподозрить какие-то чревоугодные устремления отца родного, Ивана Адуева. Однако, когда пришло время разоблачить доносчика, она проделала это твердо и бестрепетно, чего так часто не хватает нам, ребята. Что-то останавливает, может быть, неуверенность в том, что мы действительно все видели собственными глазами, ведь нас частенько убеждают в том, что увиденное имеет совсем другой смысл или не имеет никакого смысла. А мы соглашаемся, да, дескать, простоваты, виноваты, не умыты. И при этом делаем многодумные гримасы — как же, как же, понимаем, сознаем, одобряем. Куда деваться, мы родились и выросли в мире, искореженном и раздавленном скрипучим колесом истории, которое слишком долго крутил колчерукий параноик, усмехаясь в прокуренные усы. Вряд ли Марсела смогла бы уверенно сказать, как звали властолюбца, и слава Богу! Это и позволило ей, легко подняв руку, указать злодея.

А мы, ребята! Припомните, кто хоть раз указал пальцем на человека бесчестного, продажного, корыстолюбивого? Кто? Бесчестным, продажным и корыстолюбивым мы пожимаем руки, улыбаемся, виляя мысленно задом, и посылаем поздравительные открытки! И знаем, знаем, что делаем.

Ну да ладно. Хоть Марсела смогла поступить безоглядно, Ошеверов немного сохранился, Шаман не осторожничает, не лукавит... Какая-никакая, а все надежда на будущее.

Итак — Шаман.

Не выдержав, перемазанными в земле лапами он поскреб белоснежный зад Игореши, оставляя на нем срамные полосы. Ошеверов подошел, залез в Игорешин карман, невольно ощутив жидковатую ягодицу, и развел руками, какие могут быть только у водителя, занимающегося междугородными перевозками контейнеров с мерзлым морским окунем.