Взгляд у Вовушки был не то блудливый, не то забитый, но когда он улыбался, становилось ясно, что оба эти впечатления ложные. Впрочем, люди, знающие Вовушку еще с институтских времен, Шихин, Анфертьев, который вот-вот появится на этих страницах, не говоря уже об Авторе, утверждают, что та же пакостливость проявлялась в нем именно в периоды униженности, подневольности, когда ему ничего не оставалось, как выкинуть какой-нибудь отчаянный кандибобер. А когда у нас нет выхода, о, нас может зашвырнуть куда угодно и совесть наша будет чиста. Что делать, отсутствие выбора дает нам право на многое, если не на все. II собственная корысть кажется естественной, умение приспособиться вызывает даже гордость за самого себя. А самолюбие наше переродилось и сделалось спесью, и на обиды мы уже неспособны; осталась обидчивость, и гордости нету — гонор. Глядишь, и кто-то однажды скажет, что, мол, песок у тебя, дедушка, сыплется. И правильно, песок. Крошево из того, что было в нас твердого. Медики научились звуковыми волнами разбивать камни в человеческом организме, почки освобождать, печень, пузыри там всякие... Простите, ребята, но пока до этого дойдет, волны жизни успевают раскрошить все твердое, что есть в наших душах. А мы и не грустим даже, смеемся, слава Богу, чаще по пьянке и не видим собственного смеха, не слышим его. Куда деваться, говорим, не было выхода. Но если бы это утешало, если бы это хоть в чем-то оправдывало... Когда у буддийских монахов нет выхода, они сжигают себя. Средь бела дня. На площади. И надо же, в страшном свете живого факела вдруг обнаруживается выход. Потом вспыхивает новый факел, и опять на короткое время виден выход. Мы тоже сгораем, правда, без огня, просто медленно истлеваем, и нужна слишком уж темная ночь, чтобы увидеть наши гнилушки...

— Ой, какие вы сонные! — закричал Вовушка, увидев выходящих на террасу Шихина, Ошеверова, Валю. — Ой, сколько же вас! И еще, наверное, кто-то в доме остался?

— Ой, как у вас красиво! — восклицал он через час, обходя сад и касаясь руками стволов деревьев, земли, листьев. — Какие вы все-таки, всех перехитрили!

— Ой, какая вкусная картошка! — восхищался он, когда все, наконец, сели завтракать. — Нигде такой картошки не ел...

— С Кубы самолетом доставили, — пояснил Шихин. — В Россию. Картошку. Из Западного полушария. Через весь земной шар. Понял? Потому и вкусная. Попробовал бы ты сказать, что она невкусная. Каждая картофелина не меньше рубля тянет.

— Да ну тебя! — засмущался Вовушка от столь неожиданного поворота шихинской мысли. — Скажешь еще... Значит, и на Кубе о нас заботятся, беспокоятся, чтоб нам было чего поесть... Значит, хорошие люди там живут. Друзья.

— Ага, — кивнул Шихин. — Скоро уголь с Луны будем доставлять. А с Марса щебень для дорог.

— Какие-то вы все недовольные! Посмотрите, вон белки прыгают, Шаман на солнышке лежит, весь прямо горит и сияет, вон цветы какие красивые... Интересно, как они называются?

— Флоксы.

— Очень красивые цветы, — Вовушка явно стремился сделать беседу приятной. — Мне нравятся. А тебе, Илья?

— Портфель у тебя какой-то несуразный... Он не беременный? — Ошеверов не пожелал присоединиться к Вовушкиным усилиям. — Что у тебя там?

— Документы, — охотно ответил Вовушка. — В карманы не поместились, вот я и сложил их в портфель. А что, не нужно было? — он явно переигрывал Ошеверова. Ты, дескать, попрекнул меня портфелем, ты очень умный и насмешливый? Очень хорошо. Тогда я буду совсем дураком, чтоб тебе приятней было, чтоб ты еще большее превосходство испытал. — Можно было, конечно, в авоську все сложить, но, понимаешь, во время дождя документы мокнут, теряют достоверность и убедительность, — рассудительно продолжал Вовушка. — Но самое главное — когда едешь в метро или в электричке, попутчики могут запросто читать документы, а этого мне бы не хотелось. Понимаешь, Илья, сквозь портфель ничего не видно, а вот сквозь авоську прочитываются подписи, просматриваются печати и, таким образом, легко догадаться о содержании...

— Важные документы? — спросил Ошеверов, чтобы хоть на секунду прервать безостановочный поток слов.

— Очень, — кивнул Вовушка. — Компра.

— Это что, организация такая?

— Нет, компра — это компрометирующие сведения. Понимаешь, Илья, хочу снять с занимаемой должности управляющего трестом. Он мне не нравится. Вообще-то он никому не нравится, но воюю с ним я, можно сказать, в одиночку. Трусоват народ у нас, ох, трусоват. То ли повывели смелых, то ли сами перестроились... И я собрал компру. Фотографии, приказы, копии распоряжений, у меня есть даже несколько любовных его записок к личностям женского пола, причем записки весьма требовательные, что можно истолковать как злоупотребление служебным положением.

— Боже, да ты страшный человек! — воскликнул Шихин.

— Как же ты раздобыл эти записки? — спросил Ошеверов. — Ведь они же, насколько я понимаю, сугубо личного пользования?

— Я отправился к этим дамам... Конфет взял в красивых коробочках, вина, приоделся, галстук надел, шею помыл... Так и так, говорю, решено музей создать в честь нашего уважаемого начальника треста... Нет ли у вас каких свидетельств его благотворной деятельности на благо народа... И они дрогнули.

— Врешь! — сказал Ошеверов.

— Конечно, — охотно согласился Вовушка. — А как же иначе? Им врал, вам вру и вот, пожалуйста, — жив.

— Мы тоже живы... — проворчал Ошеверов, но продолжать не стал.

— Не знаю, не знаю... — проворковал Вовушка. — Митя, ты жив?

— Нет. Я убит. Только еще не упал. Поэтому все думают, что я жив.

— И куда ты с ним? — Ошеверов кивнул на раздутый портфель.

— О! У меня много адресов. От и до.

— Надеешься пробиться?

— Разве я живу не в самой демократической стране? Разве я не имею права обратиться к человеку, который покажется мне наиболее подходящим? — Из лукаво-безобидного Вовушки на миг показался человек пробивной и беспредельно уверенный в себе.

— Так-то оно так, — усмехнулся Шихин. Он сидел в подкатанных до колен тренировочных штанах, в распахнутой клетчатой рубашке, болтал босыми ногами, улыбался словам Вовушки, собственным мыслям и во всем вокруг, казалось, видел некую благость. — Так-то оно так, — повторил Шихин, — да только не всегда. Когда дойдет до дела, то самая что ни на есть лучшая демократия...

— Заткнись! — сказал Ошеверов.

— Оказывается обыкновенным трепом...

— Помолчи! — опять оборвал его Ошеверов. — Ты уже достаточно поговорил в свое время. Пора и помолчать. Понял?