Шихин собирает бутылки и сдает их в приемный пункт но двадцать копеек за штуку.

Смерть Ошеверова. Он уже выздоравливал, но неожиданно ему стало плохо в больничном туалете, и он рухнул на загаженный кафель. Два часа пролежал ночью, и, надо же, никому не приспичило, никто не пришел на помощь. И он умер.

Солнце поднималось все выше, заливая светом террасу. Свесив набок длинный, влажный язык, Шаман лежал на солнечном квадрате и нетерпеливо поглядывал на всех, боясь упустить момент, когда произойдет что-то важное. Но гости никуда не торопились, в их словах он не слышал призыва отправиться в лес, искупаться в озере, не звали его на станцию, никто не откликался на скрежет тормозящей электрички. Но когда еле слышно скрипнула калитка, Шаман поднял голову и радостно насторожился. Так и есть. Он не зря томился в ожидании. Кто-то шел по кирпичной дорожке, разговаривал вполголоса, значит, пришел не один человек.

И в самом деле, вскоре из кустов под звонкий лай Шамана выбрались двое. Мужчина был в джинсах, в майке с собаками на груди, на шее у него висел фотоаппарат. Следом шла молодая женщина в светлом платье из мешковины. Женщина была смущена и потому особенно хороша, ее даже хотелось назвать девушкой, да, наверное, никто к ней иначе и не обращался.

— Ой! — воскликнул Вовушка обрадованно. — Смотрите! Вадька!

Вовушка вышел из сумрака дома, глаза его еще не привыкли к солнечному свету, и только этим можно объяснить вопиющую оплошность, которую он допустил.

— А кто это с тобой такой нарядный? Наталья? Иди сюда, Наталья, буду тебя приветствовать!

— Это не Наталья, — невозмутимо ответил гость. — Ее зовут Света. Я ей очень нравлюсь, она тоже слегка мне нравится, и мы решили, что неплохо бы денек нам побыть вместе. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы проведем его здесь?

Света взглянула в глаза появившимся на крыльце людям, улыбнулась Вовушкиному конфузу и сделала наилучшее из возможного — присела у цветов и, не гася улыбки, погрузила в лиловые флоксы зардевшееся лицо.

— Какие хорошие цветы, — сказала она. — Верно, Вадим?

— Здесь все прекрасно. Особенно Вовушка, — ответил Анфертьев.

Да, это был Анфертьев, давний однокашник Вовушки, друг Митьки Шихина и добрый знакомый остальных. Когда-то они встречались чаще, находилось время, чтобы обсудить все на свете, находились деньги на пару бутылок сухого вина, да и вино тогда еще можно было купить. Анфертьев окончил горный институт, какое-то время работал на шахте, потом его слегка помотало по стране от Сахалина до Сыктывкара, и наконец он осел в Москве в должности фотографа на каком-то захудалом заводике.

Но Вовушка, что делает Вовушка! Пытаясь исправить свою оплошность, он допускает еще одну.

— А где же Наталья? — спросил он обескураженно.

— Наталья дома, — холодновато ответил Анфертьев. — У нее сегодня большая стирка. Она сказала, что, к великому ее сожалению, повидаться с тобой не может. Не может, — повторил Анфертьев, видя, что Вовушка опять что-то хочет спросить. — Но она всегда рада тебя видеть, и можешь отправиться к ней хоть сейчас. Она в прачечной, а одной управляться с гладильно-сушильным агрегатом очень тяжело.

— Как же она управляется? — спросил Вовушка самое безобидное, что пришло ему в голову.

— С трудом, — ответил Анфертьев.

— А это кто?

— Это Света. Ты тоже можешь ее так называть. Мы вместе работаем. А это — Вовушка, — Анфертьев повернулся к Свете. — Я тебе о нем рассказывал. Грубый, невежественный, окончательно одичавший в своих степях, горах, пустынях... Где он там еще был? В снегах. Не обращай на него внимания, и он сам отстанет.

— Как это не обращать на меня внимания?! — возмутился Вовушка. — Я не хочу, чтобы на меня не обращали внимания. Я исправлюсь. Я заслужу. Я не буду больше огорчать вас своими нахальными вопросами. Я хороший. А Наталью я вспомнил случайно. Я больше не буду ее вспоминать. Кто она мне в конце концов? И она далеко. А Света — вот она...

Все это Вовушка проговорил очень серьезно, пожал Свете руку, посмотрел в глаза, и что-то в нем содрогнулось. Что делать, Вовушка еще не потерял способности содрогаться и не скрывал этого.

Ошеверов подошел к Свете, постоял, склонив голову набок, поморгал светлыми ресничками. Лицо его было скорбным, борода отливала медью, а руки, опущенные вдоль тела, говорили о какой-то потерянности, о том, что нет у него твердой опоры в жизни.

— Позвольте выразить вам искреннее свое восхищение, — наконец проговорил он.

— Чем? — удивилась Света и беспомощно оглянулась на Анфертьева.

— Вами.

— Позволь ему, Света... Пусть выразит, — сказал Анфертьев. — Скажи только, чтоб не очень долго.

Ошеверов поцеловал Свете руку и молча отошел в сторону, не замечая, что ступает босыми ногами по острой кирпичной крошке.

— Это все? — спросил Анфертьев.

— Тебе мало?

— Нет-нет, вполне достаточно. Я просто уточнил на случай, если тебе захочется продолжить.

— А захочется — спрашивать разрешения у тебя не буду. Оборвем этот пустой в общем-то разговор. Они долго еще могут болтать в том же духе — шутливо и серьезно, с подковырками и без. Все потихоньку знакомились с новым человеком — Светой, открывая для себя в Анфертьеве неожиданные устремления и, похоже, не слишком строго осуждая его. К чести Светы нужно сказать, что она, понимая двусмысленность своего положения, держалась вполне достойно.