— Ты это сделаешь не раньше, чем сможешь, — проговорил флегматичный фламандец.

— Тьфу на тебя, подлый валлиец! — крикнул одновременно с ним вспыльчивый монах. — Прежде чем наступит день, которым ты похваляешься, мы увидим, как твои кости гложут псы!

Вместо ответа Иоруорт занес над головой дротик и, придав ему вращательное движение, сильно и ловко метнул его прямо в окошко. Дротик просвистел (не причинив, к счастью, вреда) между монахом и фламандцем; первый отпрянул назад, а второй, глядя на дротик, вонзившийся в дверь караульного помещения, сказал только:

— Целился хорошо, а промахнулся еще лучше.

Иоруорт кинулся к своим сидевшим в засаде воинам, подав им одновременно сигнал и пример быстрого отступления. Отец Альдрованд хотел послать им вслед целый град стрел, но фламандец удержал его, объяснив, что стрелы следует беречь, а не тратить на нескольких убегающих врагов. Быть может, честный человек вспомнил также, что воины Иоруорта попали под прицел, полагаясь на его уговор с ними.

Когда затих шум поспешного отступления Иоруорта и его людей, наступила тишина, которая всего лучше подходила прохладе и спокойствию раннего утреннего часа.

— Тишина продлится недолго, — сказал Уилкин монаху с серьезностью, которую тот отлично понял.

— Да, долго она длиться не может, — согласился отец Альдрованд. — Надо ждать атаки. Оно бы еще ничего, только уж очень их много, а нас мало. Уж очень длинны наши стены, а упорство валлийцев не уступает их ярости. Но мы сделаем все, что можем. Сейчас я пойду за леди Эвелиной. Ей следует показаться на крепостной стене. Облик ее прекраснее, чем подобает говорить монаху, а высокий дух она унаследовала от отца. Взгляд и слово такой девы удвоит в решительный час силы наших воинов.

— Возможно, — сказал фламандец. — А я позабочусь, чтобы и завтрак им дали посытнее; моим фламандцам он придаст больше сил, чем вид десяти тысяч прекрасных дев, хотя бы все они выстроились перед ними.

Едва лишь совсем рассвело, Эвелина Беренжер, по совету своего духовного отца, стала обходить стены осажденного замка, чтобы воодушевлять доблестных и подбадривать оробевших. Ее драгоценное ожерелье и браслеты указывали на ее высокий ранг и на знатность рода; туника, по обычаю того времени, была схвачена на тонкой талии поясом, расшитым драгоценными камнями и замыкавшимся большой золотой пряжкой. К поясу был подвешен великолепно вышитый кошелек, а с левого боку небольшой кинжал тонкой работы; поверх туники накинут был черный плащ, знак траура; капюшон плаща затенял, но не скрывал ее прекрасное лицо. На нем уже не было выражения восторга, вызванного представшим ее воображению чудом; теперь оно выражало печаль, но вместе с тем решительность; обращаясь к воинам, она то умоляла, то отдавала распоряжения, то просила у них защиты, то напоминала им об их долге.

Как того требовали правила военного искусства, гарнизон замка был разделен на несколько отрядов, которые заняли наиболее выгодные позиции, а также те, откуда всего удобнее было наносить удары по осаждавшим. Такое разделение сил весьма невыгодно обнажало длину крепостных стен и показывало недостаточное число их защитников. И хотя Уилкин Флэммок различными способами скрыл эту недостаточность от противника, он не смог скрыть ее от самих защитников замка, которые бросали унылые взгляды на длинные стены, лишь кое-где охраняемые часовыми, а затем на роковое поле битвы, усеянное телами тех, кто в этот час опасности должен был бы стоять рядом с ними.

Присутствие Эвелины помогало им преодолеть уныние и поднимало их дух. Она переходила от поста к посту и с башни на башню старой крепости, точно солнечный луч, который скользит по местности, затененной тучами, и озаряет ее то тут, то там, оживляя ее. Бывают минуты, когда печаль и страх придают красноречия. С каждым из воинов, составлявших ее маленький гарнизон, Эвелина говорила понятным ему языком. С англичанами она говорила, как с сыновьями своей родины; с фламандцами — как с людьми, которые нашли здесь гостеприимный приют; с норманнами — как с потомками победителей, сделавшихся знатными людьми в каждом крае, куда проложил путь их меч. С ними она говорила на языке рыцарской чести, ибо даже самый ничтожный из них руководствовался рыцарским кодексом или хотя бы делал вид. Англичанам она напоминала об их честности и верности слову, фламандцам — об угрозе для их имущества, для плодов их усердного труда. Всех она просила отомстить за гибель их командира и его воинов. Всех призывала уповать на Бога и на Пресвятую Деву Печального Дозора. И всех заверяла, что на помощь им уже спешит сильное и победоносное войско.

— Неужели доблестные крестоносцы, — говорила она, — решатся покинуть родную землю, когда там раздается плач женщин и сирот? Это превратило бы их святой обет в смертный грех и омрачило бы заслуженную ими славу. Храбро отражайте врага! И, быть может, еще прежде, чем опустится в море солнце, которое сейчас восходит над нами, оно заблестит на копьях воинов из Шрусбери и Честера. Бывало ли когда-нибудь, чтобы валлийцы не бежали, заслыша звуки их труб и шелест их шелковых знамен? Сражайтесь же стойко! Замок наш крепок, оружия у вас достаточно, сердца ваши тверды, а руки сильны. Господь не оставит нас, а друзья наши уже недалеко. Сражайтесь во имя всего высокого и святого! Сражайтесь за себя, за ваших жен и детей, за все достояние ваше. И, молю вас, сражайтесь за осиротевшую девушку, у которой нет иных защитников, кроме тех, кого, из сочувствия к ее горестям и в память ее отца, она обретет среди вас.