Вечер в Болдрингеме показался бы нестерпимо длинным, если бы ожидание опасности не сокращало время, остающееся до рокового часа; и если Эвелину мало занимала беседа ее тетки с Бервиной, касавшаяся происхождения их предков от воинственного Хорсы, а также подвигов саксонских богатырей и чудес, творимых саксонскими монахами, она все же скорее была готова слушать обо всем этом, чем спешить в страшную комнату, отведенную ей для ночлега. Были, однако, в Болдрингеме и другие способы коротать вечера. Капеллан, важный, старый саксонский монах, благословил роскошную трапезу, которая насытила бы два десятка голодных людей, а подана была только Эрменгарде, ее племяннице и их сотрапезникам — монаху, Бервине и Розе Флэммок. Эвелина тем меньше могла отдать должное чересчур обильному угощению, что блюда были в саксонском вкусе, сытные и плотные, и столь же невыгодно отличались от блюд изысканной норманнской кухни, как небольшой кубок легкого гасконского вина, более чем наполовину разбавленный чистой водой, отличался от крепкого эля, пряного глинтвейна и других крепких напитков, которые ей тщетно предлагал управитель Хундвольф.

Не более, чем обильный ужин, пришлись Эвелине по вкусу и прочие вечерние развлечения. Когда убрали доски на козлах, на которых подавались кушанья, слуги, по указанию управителя, зажгли несколько высоких восковых светильников, один из которых должен был отмечать время, разделяя его на равные промежутки. Для этого к светильнику, на одинаковых расстояниях друг от друга, подвешены были на нитках медные шарики; когда пламя перекусывало нитку, один из шариков падал в подставленную медную плошку и все устройство некоторым образом выполняло роль часов. При свете этих светильников расположились все присутствующие.

Следуя древнему обычаю, высокое кресло Эрменгарды перенесли с середины покоя к большому очагу, полному горящих углей, а гостью посадили на почетное место справа от хозяйки. Вокруг них Бервина разместила служанок, позаботившись занять каждую из них какой-нибудь работой, и сама села тут же за прялку. На некотором отдалении от них мужская часть прислуги, под надзором Хундвольфа, занялась починкой земледельческих орудий или чисткой охотничьего оружия. Для развлечения собравшихся старый песельник, под звуки четырехструнной арфы, запел долгую, должно быть нескончаемую, песнь религиозного содержания, почта непонятную Эвелине из-за стараний певца; ради аллитераций, считавшихся главным украшением поэзии саксов, он жертвовал смыслом и употреблял слова почти без связи их со значением, лишь бы они звучали, как ему было нужно. Очень затемняли смысл и сокращения слов в угоду ритму песни, а также нагромождение пышных эпитетов.

Хотя Эвелина хорошо знала язык саксов, она вскоре совсем перестала слушать певца; ей вспоминались веселые фаблио и полные поэзии лэ норманнских менестрелей, но еще больше думала она с тревогой об испытании, предстоявшем ей в таинственной комнате, где она должна была провести ночь.

Настало время расходиться. За полчаса до полуночи последний шарик со звоном упал в подставленную медную плошку, возвестив время отхода ко сну. Старый песельник умолк на середине недопетой строфы; все обитатели дома встали; одни удалились к себе, другие, с зажженными факелами и светильниками, приготовились сопровождать гостей на предназначенный им ночлег. В числе последних было несколько служанок, которые должны были вести туда леди Эвелину. Тетка торжественно простилась с нею, перекрестила, поцеловала в лоб и шепнула ей на ухо:

— Отваги тебе и удачи!

— Нельзя ли моей служанке Розе Флэммок или камеристке Джиллиан, жене Рауля, остаться на ночь в моей комнате? — спросила Эвелина.

— Флэммок? Рауль? — гневно повторила за ней Эрменгарда. — Вот из кого состоит твоя прислуга! Фламандцы для Англии — тот же паралич, а норманны — гнилая горячка!

— Бедные валлийцы, — сказала Роза, у которой негодование пересилило страх перед старой саксонкой, — добавили бы к этому, что раньше всех пришли на эту землю саксы, а они, значит, были подобны чуме?

— Слишком уж ты дерзка, милочка! — сказала леди Эрменгарда, грозно глядя на молодую фламандку и хмуря свои темные брови. — Но доля правды в твоих словах есть. Саксы, датчане, норманны прокатились по стране точно волны, одна за другой; у каждой хватало сил завоевать, но не хватало мудрости, чтобы удерживать завоеванное. Будет ли когда-нибудь иначе?

— Это будет, — смело ответила Роза, — когда и британец, и норманн, и фламандец научатся называть себя одним общим именем и равно чувствовать себя детьми страны, где они родились.

— Ого! — воскликнула владелица Болдрингема, удивленная, но довольная. Оборотясь к своей племяннице, она сказала: — Девушка и умна, и остра. Смотри только, чтобы она не злоупотребляла этим.

— Она так же верна и добра, как и находчива, — сказала Эвелина. — Милая тетушка, позвольте ей эту ночь побыть со мной.

— Это невозможно, да и опасно для вас обеих. Ты должна в одиночестве узнать свою грядущую судьбу, как это делали все женщины в нашем роду, кроме твоей бабки. А каковы были следствия ее пренебрежения фамильным обычаем? Увы! Вот передо мной ее внучка, и она уже в пору первой юности осталась круглой сиротой.

— Что ж, пойду одна, — согласилась Эвелина, смирившись. — Пусть никто не сможет сказать, что я навлекла на себя грядущие беды из страха перед настоящими.

— Твои служанки, — сказала леди Эрменгарда, — могут находиться в передней, у входа в комнату, и слышать твой зов. Комнату укажет тебе Бервина. Я это сделать не могу; ты ведь знаешь, что побывавшие там однажды возвращаться туда не могут. Прощай, дитя мое, да благословит тебя Небо!

С большим волнением и нежностью, чем она выказывала раньше, старая женщина еще раз поцеловала Эвелину и знаком велела ей следовать за Бервиной. Последняя, вместе с двумя служанками, державшими факелы, стояла тут же, готовая отвести ее в таинственную комнату. Факелы осветили им толстые стены и своды двух длинных, извилистых коридоров; осветили неровные, стершиеся ступеньки витой лестницы и привели наконец в просторную комнату нижнего этажа, где старинные драпировки, яркий огонь, пылавший в очаге, лунные лучи, проникавшие через частые переплеты окна, и мирт, который оплетал раму, создавали некоторый уют.