«Когда-то они получали эти марки от меня, — с брезгливостью подумал Ольшер. — Теперь нам выдают их из общей кассы…»

Галицына долго не было. Уже схлынула случайная публика, — столики пустели так же быстро, как и заполнялись до этого, лишь полукольцо у эстрады оставалось плотным. Там сидели завсегдатаи — кондовые эмигранты, самая деловая и самая состоятельная часть белогвардейского союза. «Как все знакомо, — усмехнулся Ольшер, — как верны себе люди. Они не замечают, что время идет. В 1938 году в Берлине было так же, как и сегодня во Франкфурте, только тогда они вели себя скромнее».

Зазвенела гитара, и низкий, берущий за душу голос, пропел, нет, проговорил почти шепотом, оттеняя каждый звук тоской:

Полукольцо стихло в каком-то скорбном молчании, головы склонились, будто песня придавила их, легла непомерной тяжестью.

Появился Галицын. Именно в эту минуту появился. Ждал, кажется, за дверью и вошел, едва только зазвенела гитара. Замер на пороге и стал слушать…

Да, он был стар, ужасно стар с виду. Невольная растерянность и даже жалость пришла к Ольшеру. Князя нет в самом деле. Есть тень его, жалкая тень. Может быть, не следовало ждать Галицына, сооружать эту крепость из тарелок и бутылок!

Галицын подошел к столу и недоуменно уставился на сервировку — она показалась ему неожиданной и необъяснимой.

— Извините! — сказал он. — Я ошибся, кажется…

— Нет, — торопливо возразил Ольшер. — Это я должен извиниться. Прошу разделить со мной скромный ужин за вашим столом, князь!

Галицын поднял глаза: если человек называет его князем, то знает, с кем говорит.

— Иохим Шефер, если изволите, — назвал свою новую фамилию Галицын. — Иохим Шефер, частный адвокат…

Ольшер усмехнулся понимающе и показал на стул.

— Для федеральной полиции Иохим Шефер, для меня князь Галицын. Прошу, ваша светлость!

Галицын не страдал недугом тщеславия и не оценил поэтому эпитеты в свой адрес, как проявление лести. Он давно порвал с прошлым, давно перестал кичиться своим происхождением, и только тоска по утраченному связывала князя с эмигрантской средой. С годами тоска росла, заполняла Галицына, требовала выхода. Вот он и наведывался в «Тройку» или «Дон» и слушал цыганские романсы, говорил по-русски — отводил душу. О России, новой России, не думал. Не мог думать, слишком велика была пропасть, отделявшая его от Родины. Пропасть эту расширял всю жизнь Галицын — своей ненавистью, своей тайной и явной борьбой расширял, и теперь ему страшно было глянуть на дно.

— Кто вы? — спросил князь и всмотрелся в лицо незнакомца. Опровергать услышанное только что не стал, не попытался и объяснять, почему он Иохим Шефер.

— Прежде садитесь, князь! — повторил Ольшер и пододвинул стул. — Мы знакомы… Хорошо знакомы. К тому же, я не менял фамилии. Не успел, да и не потребовалось, честно говоря. Пять лет лагеря по приговору трибунала…

— Пять лет?! — все еще не зная с кем говорит, произнес сочувственно Галицын. — Целых пять…

— Ну, не все пять, конечно, дело пересмотрели, но поглядеть на мир через колючую проволочку пришлось. Она не была к тому же такой густой и высокой, как в Заксенхаузене…

При упоминании Заксенхаузена Галицын вздрогнул и, кажется, попытался даже подняться со стула, на который только что сел. Но взгляд Ольшера, требовательный и предупреждающий, заставил князя отказаться от своего намерения. Серые искорки за золотыми ободками очков показались Галицыну знакомыми. Однако он все же не узнал капитана, поэтому сказал недоуменно:

— Я не сидел в Заксенхаузене.

— Боже упаси! — воскликнул Ольшер, и получилось это у него удивительно искренне. — Я имел в виду вашу работу в Ораниенбурге, в специальной школе особого назначения.

— Вы — Ольшер! — вспомнил наконец князь. — Гауптштурмфюрер Ольшер из Главного управления СС. Кто бы мог подумать!.. Не жалуюсь на зрение, но вас узнать почти невозможно…

— Будем считать, что это к лучшему… Хотя, честно говоря, меняться в нашем возрасте не так уж приятно… Рюмочку, князь! За встречу!.. — Ольшер пододвинул коньяк к Галицыну. — За приятную встречу!

Они выпили, не морщась и не изображая особенного удовольствия. Просто выпили и этим утвердили сказанное капитаном. Галицын положил в рот ломтик лимона, высосал его, так же не морщась, потом сказал:

— Будем считать, что встреча приятная, хотя и не случайная… Вы ждали меня?

— Да.

— Тогда вопросов больше не будет. Я слушаю…

— Еще коньяку?

— Пожалуй. И что-нибудь на закуску. Лучше не острое. Я уже избегаю резких контрастов…

— Понимаю…

Ольшер позвал официанта и заказал холодное мясо, сардины, сыр, салат…

— Разговор будет долгим, — понял Галицын.

— Во всяком случае, не скучным, — уклончиво ответил Ольшер, когда официант ушел. — Я знаю, вы не любитель пресных блюд и пользуетесь ими лишь в силу некоторых обстоятельств и… возраста. Но забудем о возрасте.