Потом она рассмеялась почему-то и протянула ему руку.

Он поцеловал ее. И опять вспомнил прошлое. Вспомнил первую встречу с молодой «шахиней» в небольшом ресторанчике у Шпрее, потом на пляже Ваннзее и последнюю в номере гостиницы — тогда Ольшер, бог всех этих шахов и шахинь из Туркестанского национального комитета, целовал ей руки только из чувства сожаления к несчастной президентше. Она была всего лишь осведомителем начальника «Тюркостштелле». Несчастных можно и должно жалеть. Теперь сожаления достоин он.

— Нам надо поговорить, баронесса.

— Да, да, надо, — согласилась Рут, все еще улыбаясь и разглядывая Ольшера. Разглядывая, как давно забытую вещь и теперь попавшуюся на глаза. Ему стало еще горше.

— О деле, — пояснил он, желая придать вес этой встрече и вообще всему, что предшествовало ей. — Важном деле…

Пояснение никак не подействовало на Рут, она будто не услышала этих слов, произнесенных подчеркнуто серьезно.

— Сколько неожиданного припасено для меня во Франкфурте, — продолжала она весело болтать, беря ключ у дежурного и направляясь к номеру. — И вот вы, Рейнгольд… Словно вернулось прошлое.

Он шел за ней, полагая, что ответ ее — да, надо поговорить и, главное, тон, которым он был произнесен, — дают ему право войти в номер и остаться на полчаса или даже на час для разговора наедине.

— Когда-то я искала неожиданной встречи с вами, — вспоминала Рут, — и очень хотела, чтобы она была именно такой, как сегодня… И не нашла. — Баронесса открыла дверь, впустила Ольшера в номер — большой, изысканный по обстановке, он заметил это, когда вспыхнул плафон и облил все зеленовато-желтым светом. — Вы мне нравились, Рейнгольд… Нет, я не любила… Это было бы неправда… Но нравились… Очень…

Ольшер слушал Рут. Удивительно знакомым было все: и интонации, и движения, и эта милая улыбка на губах. Пухлых, капризных губах.

Он помог ей снять пальто, сам разделся и прошел в гостиную. Опустился в кресло у торшера, взял со столика журнал, чтобы полистать его, пока хозяйка, как она сказала, приведет себя в порядок.

Из соседней комнаты, из-за неплотно прикрытой двери, доносились ее возгласы: «Ах, Рейнгольд, вы просто чудо… Здесь так скучно, в этом Франкфурте… Я с ума схожу от тоски…»

Что она болтает, — сердился Ольшер, машинально листая иллюстрированный еженедельник. — Или не понимает, что я пришел не на свидание. У меня дело. Притом весьма неприятного характера.

— Ну вот и все, — засмеялась Рут, выплывая в гостиную и неся на себе темно-вишневое платье с каким-то причудливым переливом от фиолетового до черного. Она всегда демонстрировала свой туалет. И свои красивые плечи, и руки, чуть полноватые, но гармоничные и гибкие.

Она села в кресло напротив.

— Почему вы не замечали меня тогда, Рейнгольд? — спросила баронесса и внимательно посмотрела на капитана.

Он смущенно опустил глаза — ему было трудно реагировать на все эти откровения Рут.

— Ну, почему?

— Не знаю… У меня дело… Важное дело.

— Ах боже, какие могут быть дела. Я не хочу слышать ни о каких делах.

Она открыла дверцу тумбочки торшера и достала бутылку токая.

— Будем пить, это приятнее и интереснее…

— Вы верны себе, Рут, — заметил не без иронии Ольшер.

— А вы? — Она рассмеялась. И сделала это так, что капитан легко догадался, что именно баронесса имеет в виду — все их встречи начинались со слова «дело». И сегодня он повторил себя.

Пришлось согласиться:

— Значит, мы не изменились…

Рут наполнила бокалы и, не ожидая гостя, стала пить.

— Это к лучшему. Хотя меняться надо, в чем-то конечно, иначе нас выбросят…

«На свалку, — добавил мысленно Ольшер. — Как выбросили князя. И выбросят многих. Может быть, чей-то час уже пробил». Он подумал не о Рут. О себе…

— Вы меняетесь, баронесса?

— Стараюсь.

— И это вам удается?

— Как видите.

Он тоже пригубил бокал. Выдержал паузу, небольшую паузу, которая дала возможность переменить тему и сделать неожиданный для Рут шаг.

— Вы виделись с князем?

Он думал, что баронесса, как все в таких случаях, изобразит удивление, поднимет свои тонкие брови и спросит: какого князя? Она не спросила, не подняла брови, только досадливо поморщилась.

— Да.

— Он назвал вам человека, похитившего пакет на втором километре Берлинер ринга?

— Назвал.

Вино в бокале Рут уменьшалось, но так медленно и так неприметно, что казалось баронесса не пьет, а лишь купает губы в густом напитке.

— Это мой пакет.