Далее виднелись две некрасивые молодые девицы с очень толстой дамой. Девицы сидели чинно, вытянувшись в струнку. Но их маменька давно уже дремала, и, когда она начинала уже совсем раскачиваться и клевать носом, тогда одна из дочек ее тихонько дергала за рукав. Маменька, широко раскрывая глаза, бессмысленно поводила ими вокруг себя, а потом открывала лорнетку и глядела в нее по направлению к зеленому столу и членам совета.

Все было тихо, только раздавался однозвучный гнусливый голос секретаря, читавшего отчет. Но вот что-то упало. Все даже вздрогнули и оглянулись. Это один из старичков со звездою мирно заснул и уронил шляпу. Он не проснулся и от падения шляпы, а продолжал тихонько всхрапывать, сложив на толстеньком брюшке руки и неимоверно выпятив нижнюю губу…

Одним словом, обстановка была самая удобная для откровенной беседы вполголоса, и Маша этим воспользовалась.

— Алексей Иванович, — сказала она, — придвиньтесь поближе и будемте говорить! Или, может быть, вы интересуетесь тем, что там читают?

— Необыкновенно! — шепнул он, осторожно приподнял свой стул и придвинулся ближе к Маше.

— Алексей Иваныч, знаете, ведь вы себя очень нехорошо ведете! — тихонько говорила она.

— Я нехорошо себя веду? Марья Сергеевна, вы меня пугаете!

Он сделал испуганную физиономию.

— Я вовсе не шучу, я давно собиралась спросить вас, что такое делается с вами?.. Вы в последнее время изменились… Не скрывайтесь и не вывертывайтесь, будьте достойны участия, которое вам выказывают… Скажите мне, что такое с вами случилось. Неприятность большая, какое-нибудь горе?! Я хочу знать…

В его глазках, прикрытых очками, засветилась радость…

— Уверяю вас — со мною ровно ничего… никакого горя, никакой неприятности… Напротив, мои дела идут очень хорошо до сих пор, удачно…

Она нетерпеливо и тихонько ударила ногой об пол.

— Ведь я знаю… я вижу, что у вас есть что-то особенное… Но если не хотите быть откровенным — бог с вами… извините мне мою навязчивость…

— Марья Сергеевна! — его голос дрогнул. — Я не знаю, как благодарить вас за это участие! Хорошо, я буду совсем откровенен с вами… У меня нет ни горя, ни неприятностей, но нет и счастья… И вот, если хотите, я тоскую по счастью.

— А кто же счастлив? Да и что такое счастье? — проговорила она. — Ваша жизнь полна, вы живете не даром, вы энергичны, деятельны, поставили перед собою прекрасные, разумные цели и стремитесь к их достижению, чего же вам еще надо?

— Но вы забываете, — сказал он, и ей показалось, что в тоне его шепота прозвучала грустная нота, — вы забываете, что я ужасно одинок, Марья Сергеевна! С детства, с тех пор как себя помню… без родных, без близких людей…

«И я ведь одна, — подумала Маша, — и в этом мы можем подать друг другу руку».

Но она ему ничего не сказала. А он продолжал:

— Прежде я ничего не замечал этого… Это меня не поражало, мое одиночество казалось мне естественным, казалось, что так и надо, иного я не знал. Но теперь, среди этой деятельности, про которую вы говорите, среди некоторых успехов, я начинаю мучительно чувствовать свое одиночество, а впереди оно мне кажется просто страшным… Я так одинок, что боюсь, как бы это не заставило меня когда-нибудь вдруг опустить руки…

— Боже вас избави! Ведь вы знаете, что энергия и неустанная работа для вас — все! — проговорила она. — И ведь вы знаете, что вы живете для пользы других… Не противоречьте же сами себе!

— Все это так, — тоскливо отвечал он, — но ведь есть что-то такое, что называется сердцем… и у этого сердца есть права… И приходит время, когда оно их заявляет…

— Кто же вам мешает? — Она тихонько улыбнулась. — Пусть сердце говорит, а вы его слушайте… Вам нужна семейная жизнь, если я понимаю… Так женитесь, Алексей Иваныч.

Она искоса на него взглянула.

— Жениться, — проговорил он. — Легко сказать!

И вдруг у него, будто против воли, вырвалось:

— А если единственное существо, которое может спасти меня от одиночества и дать мне возможное счастье, для меня недостижимо?

— Значит, есть такое существо? — быстро спросила Маша.

Он ничего не ответил, то есть ответил ясно этим молчанием.

— Почему же недостижимо?

Он, видимо, решился. Его рука, державшая шляпу, дрогнула, и он едва слышно прошептал:

— Потому что мы рождены в различных условиях. Я человек без имени, без роду, без племени, просто работник… а она… одним словом, мы не пара…

— Вы слишком несправедливы к себе, Алексей Иваныч! — сказала Маша и как-то оборвалась…

Она сама испугалась своих слов. Она вдруг поняла их смысл, поняла и то, что говорил Барбасов. Ее щеки вспыхнули, она стала глядеть в сторону и уже не продолжала разговора. Замолчал и он…

По окончании заседания, когда они прощались, она опять на него не глядела. Она была рассеянна, смущена, и он почувствовал, как при пожатии ее рука дрогнула в руке его.