Матерь Божья!

– Нет. Да. Что ты имеешь в виду?

Я представляю, как он стягивает с себя лицо на манер персонажа из фильма ужасов.

– Ты меня куда-то поместишь?

Эван смеется:

– Ну, в некотором роде. Я покажу, если хочешь увидеть.

Естественно, я хочу увидеть. И конечно, я не хочу увидеть. Может ли это приблизить меня к Сэмми? Но дело тут не только в Сэмми. Если Эван покажет себя, я пойму, наверное, почему он спас меня, когда должен был убить. Почему обнимал темными ночами, не давал сойти с ума.

Он улыбается – должно быть, рад, что я не пытаюсь выцарапать ему глаза и не смеюсь, что, возможно, было бы для него больнее. Моя рука в его большой ладони, как сердце розы в бутоне перед дождем.

– Что я должна делать? – спрашиваю шепотом.

Он отпускает мою руку и тянется к лицу. Я вздрагиваю.

– Я никогда не причиню тебе боль, Кэсси.

Я вздыхаю. Киваю. Еще один вздох.

– Закрой глаза.

Он легко, как бабочка крыльями, прикасается к моим векам.

– Расслабься. Дыши глубже. Освободи сознание. Если этого не сделаешь, я не смогу войти. Ты хочешь, чтобы я вошел, Кэсси?

«Да. Нет. О господи, как далеко я должна зайти, чтобы выполнить свое обещание?»

– Я хочу, чтобы ты вошел, – шепчу я.

Я думала, это начнется у меня в голове, но все совсем не так. Приятное тепло распространяется по всему телу. Оно исходит из моего сердца; кости, плоть, кожа растворяются в нем. Тепло заливает Землю, преодолевает границы Вселенной. Оно везде, и оно – все. Мое тело и все, что вне моего тела, сливаются с ним. А потом я чувствую его. Он тоже там, вместе со мной; нас ничто не разделяет, нет такой точки, где заканчивается он и начинаюсь я. Я открываюсь, как цветок навстречу дождю. Мучительно долго и в то же время головокружительно быстро. Я растворяюсь в тепле, растворяюсь в нем. Здесь не на что смотреть, его нельзя описать, он просто есть.

Как только я открываю глаза, сразу начинаю рыдать. Просто ничего не могу с собой сделать. Никогда в жизни мне не было так одиноко.

– Наверное, все произошло слишком быстро, – говорит Эван.

Он прижимает меня к себе и гладит по голове, а я не сопротивляюсь. Я опустошена, я растеряна, я осталась совсем одна, у меня нет ни капли сил, все, что я могу, – это позволить ему обнимать себя.

– Прости, что обманывал, – шепчет он, прикасаясь губами к моим волосам.

Снова со всех сторон подкрадывается холод. Теперь у меня есть только память о тепле.

– Наверное, невыносимо жить взаперти. – Я прижимаю ладонь к груди Эвана и чувствую, как стучит его сердце.

– Мне не кажется, что я взаперти, – отвечает он. – Скорее есть ощущение, что мне дали свободу.

– Свободу?

– Да, свободу, возможность снова что-то чувствовать. Вот это, например.

Эван целует меня, и другое тепло разливается по моему телу.

Я лежу в объятиях врага. Что со мной такое? Эти существа сжигали нас заживо, давили, топили, морили; они выкачали из человечества всю кровь. И вот я распускаю нюни с одним из них! Я открыла ему дверь в свою душу. Я разделила с ним нечто более дорогое, чем свое тело.

Сэмми. Все это я делаю ради него. Хороший ответ, только сложноват. Правда проще.

– Ты сказал, что проиграл в споре о том, как поступить с человеческой заразой. А ты что предлагал?

– Сосуществование. – Эван разговаривает со мной, но обращается к звездам над нами. – Нас не так уж много, Кэсси. Всего несколько сот тысяч. Мы можем загрузиться в ваше сознание и жить новой жизнью. И никто никогда об этом не узнает. Не многие согласились с таким решением. Большинство посчитало, что притворяться людьми – это ниже нашего достоинства. И есть опасность вскоре стать такими же, как вы.

– А кому-то хотелось превратиться в человека?

– Мне – нет, – признается Эван и добавляет: – Пока я не стал человеком.

– Это когда… когда ты «проснулся» в Эване?

Он качает головой и просто, как будто это самый очевидный ответ, говорит:

– Когда я проснулся в тебе, Кэсси. Я не был до конца человеком, пока не увидел себя в твоих глазах.

После этих слов в его настоящих человеческих глазах появляются настоящие человеческие слезы. Наступает моя очередь утешить его. Моя очередь увидеть себя в его глазах.

Кто-то может сказать, что я не первая упала в объятия врага.

Но я человек, а кто Эван? Человек и иной. И то и то. Ни то ни другое. Любовь ко мне дала ему свободу.

Но Эван смотрит на это иначе. Он сдается.

– Я сделаю все, что ты скажешь, Кэсси, – говорит Эван; от слез его глаза блестят ярче, чем звезды. – Я понимаю, почему ты приняла такое решение. Если ты пойдешь в лагерь, я тоже пойду, и тысяча глушителей меня не остановит.

Он с такой страстью шепчет эти слова мне на ухо, словно делится самой большой тайной во всем мире. Возможно, это и есть самая большая тайна во всем мире.