Шрифт:
Слабых они уничтожили.
Вот она, ошибка в генеральном плане Воша: если нас не убить сразу, те, кто останется, не будут слабаками.
Останутся сильные, те, кого согнули, но не сломали; они как железные прутья, которые отдают свою силу этой бетонной стене.
Наводнения, пожары, землетрясения, болезни, голод, предательство, изоляция, истребление.
То, что нас не убило, закалило нас. Сделало сильнее. Подарило нам опыт выживания.
Ты перековал орала на мечи, Вош. Ты создал нас заново.
Мы глина, а ты Микеланджело.
И мы станем твоим шедевром.
88
Проходит несколько минут, а Бен не спускается, ни медленно, ни быстро.
– Ну что там? – кричу я ему.
– Ну… можно… пролезть… кажется… – очень слабым голосом отзывается он. – Ползти надо прилично, но я вижу впереди свет.
– Свет?
– Яркий. Похоже, прожекторы. И…
– И? Что – и?
– И здесь трудно устоять, все шатается под ногами.
Я опускаюсь на корточки перед Сэмми, велю забраться мне на спину и обхватить за шею.
– Держись крепче, Сэм.
Он чуть не душит.
– Эй, не так крепко.
Я начинаю подъем, а Сэмми шепчет мне на ухо:
– Только не дай мне упасть, Кэсси.
– Я не дам тебе упасть, Сэм.
Сэмми прижимается лицом к моей спине. Он точно знает, что я не дам ему упасть. Он пережил четыре атаки инопланетян, перенес бог знает что в лагере смерти Воша и все равно продолжает верить в то, что все будет хорошо.
«Ты же знаешь, что это бесполезно», – сказал мне Вош.
Я уже слышала раньше эти слова. Их говорил мне другой голос в другом месте. Мой голос в палатке среди леса и под машиной на шоссе.
«Безнадежно. Бесполезно. Бессмысленно».
Я поверила Вошу.
В детском убежище я видела море лиц. Если бы кто-то из детей спросил меня, разве бы я ответила, что больше нет надежды и нет смысла? Или сказала бы: «Забирайся на спину, я не дам тебе упасть»?
Нащупываю зацепку. Хватаюсь. Подтягиваюсь. Передышка.
Нащупываю зацепку. Хватаюсь. Подтягиваюсь. Передышка.
«Забирайся на спину, я не дам тебе упасть».
89
Когда я наконец добираюсь до вершины завала, Бен хватает меня за запястья, но я, задыхаясь, прошу сначала затащить наверх Сэмми. Мне не на что опереться, чтобы сделать последний рывок, так что я просто вишу на краю и жду, когда Бен снова придет на помощь. Но вот он втаскивает меня в тесное пространство между завалом и потолком. Темнота здесь не такая беспросветная, можно разглядеть его худое, перепачканное в цементной пыли, исцарапанное лицо.
– Проход прямо по курсу, – шепчет мне Бен. – Футов сто, наверное. – Здесь ни встать, ни сесть, так что мы лежим нос к носу. – Кэсси, там… там нет ничего. Лагеря больше нет. Он… просто исчез.
Киваю. Я собственными глазами видела, на что способен «глаз».
– Надо отдохнуть, – говорю я.
Я запыхалась, и меня почему-то волнует качество моего дыхания. Когда я последний раз чистила зубы?
– Сэм, ты в порядке?
– Да.
– А ты? – спрашивает Бен.
– Что значит «в порядке»?
– В данном случае это высказывание, у которого постоянно меняется смысловое содержание, – отвечает Бен. – Они там все осветили.
– Самолет?
– Видел. Большой транспортник.
– У них очень много детей.
Мы ползем к полоске света, которая просачивается в завал. Продвигаемся с трудом. Сэмми хнычет. Руки у него в глубоких царапинах, а все тело в синяках от камней. Теснота такая, что даже ползком мы обдираем спину о потолок. Один раз я даже застреваю, и Бен тратит несколько минут, чтобы перетащить меня в более или менее свободное пространство. Темнота понемногу отступает, свет уже так ярок, что на фоне черного занавеса видно кружение пылинок.
– Я пить хочу, – жалуется Сэмми.
– Еще чуть-чуть, – подбадриваю его. – Видишь свет?
Иные, чтобы осветить территорию комплекса, спешно установили столбы с прожекторами, так что из нашего лаза можно увидеть всю восточную часть Долины Смерти. Вокруг голая земля, точь-в-точь как в лагере беженцев, только в десять раз больше.
А над нами ночное небо все усыпано беспилотниками. Их сотни, они зависли на тысячефутовой высоте и отсвечивают серебром. Под ними, правее от нас, на земле огромный самолет. Он стоит носом к нам, то есть будет взлетать прямо над нашими головами.