– Нас собирают в лагере.

Она делает шаг в мою сторону. Я поднимаю винтовку. Она останавливается.

– Присваивают нам номера, заносят в базу. Учат нас убивать.

Еще один шаг. Я направляю ствол винтовки в ее сторону. Не целюсь в нее, просто даю знать: «Не приближайся».

– Любой, у кого нет имплантата, будет светиться, и когда они защищаются или нападают на нас, стреляют, как этот снайпер на крыше, мы только убеждаемся, что они враги.

Еще шаг. Теперь я целюсь ей в сердце.

– Не надо, – говорю я. – Пожалуйста, Рингер.

Одно лицо чистое, другое в огне.

– Так будет до тех пор, пока мы не перебьем всех, у кого нет имплантата.

Еще один шаг. Сейчас она стоит прямо напротив меня. Ствол винтовки упирается ей в грудь.

– Это Пятая волна, Бен.

Я мотаю головой:

– Нет никакой Пятой волны. Нет никакой Пятой волны! Комендант сказал мне…

– Комендант соврал.

Она протягивает ко мне руки и забирает винтовку. У меня такое чувство, будто я падаю в совершенно другую «Страну чудес», там верх – это низ, а правда – ложь. Там у врага два лица: мое лицо и его лицо. Лицо человека, который не дал мне упасть в бездну, того, кто взял мое сердце и превратил его в поле боя.

Она берет меня за руки:

– Бен, Пятая волна – это мы.

«МЫ – ЧЕЛОВЕЧЕСТВО».

Все ложь. «Страна чудес». Лагерь «Приют». Даже сама война.

Как же это было легко. Поразительно легко, особенно после всего, через что мы прошли. Или это было легко именно из-за того, через что мы все прошли.

Нас свезли в лагерь. Выпотрошили, а потом наполнили ненавистью, коварством и духом мщения.

После этого нас можно было выпускать из лагеря.

Чтобы мы убивали тех, кто от нас остался.

«Шах и мат».

Я чувствую позывы к рвоте. Рингер придерживает меня за плечо, пока я опоражниваюсь на валяющийся постер с надписью «Окунись в моду!».

Я заканчиваю, чувствуя, как холодные пальцы массируют мою шею. Ее голос говорит, что все будет хорошо. Я срываю монокуляр, зеленый огонь гаснет, к Рингер возвращается ее лицо. Она Рингер, я – это я, только я уже не уверен, что знаю, что означает это «я». Я не тот, кем себя представлял. Мир не таков, каким я его себе представлял. Может, в этом все дело.

Этот мир теперь принадлежит им, это мы теперь пришельцы.

– Мы не можем вернуться в лагерь, – сдавленным голосом говорю я.

Ее взгляд проникает внутрь меня; ее пальцы мнут мою шею.

– Да, не можем. Но мы можем двигаться дальше. – Рингер поднимает мою винтовку и отдает мне. – И начнем с этого сукина сына на крыше.

Но прежде Рингер избавляет меня от имплантата. Это больнее, чем я ожидал, но я заслужил экзекуцию.

– Не вини себя, – говорит Рингер, пока вырезает имплантат. – Они всех нас одурачили.

– А тех, кто не купился на обман, они называют Дороти и убивают.

– Не только их, – с горечью говорит Рингер.

Ее слова как удар кулаком в сердце. Ангар по обработке и уборке. Две трубы, изрыгающие черный и серый дым. Грузовики с трупами. Тысячи трупов каждую неделю. И каждую ночь приходят автобусы с беженцами, с ходячими мертвецами.

– Лагерь «Приют» – не военная база, – шепотом говорю я и чувствую, как по шее стекает кровь.

– И не лагерь беженцев.

Я киваю; во рту привкус желчи. Уверен, Рингер ждет, когда я произнесу вслух то, что думаю. Иногда недосказанность убивает правду.

– Это лагерь смерти, – говорю я.

В Евангелии сказано: «Истина сделает вас свободными». – Не верьте. Порой истина закрывает дверь в камеру и запирает ее на тысячи засовов.

– Ты готов? – спрашивает Рингер.

Похоже, ей не терпится со всем этим покончить.

– Мы не станем его убивать, – говорю я.

В глазах Рингер вопрос: «Какого черта?» Но я думаю о Крисе, о том, как он сидел, пристегнутый ремнями к креслу за двусторонним зеркалом. Думаю о телах на ленте транспортера, который вез их в раскаленную пасть печи. Я долго был орудием в чужих руках, с меня хватит.

– Найти и взять живым. Приказ понятен?

Рингер колеблется пару секунд, а потом кивает. Ее лицо нечитаемо, что, впрочем, неудивительно. Снова взялась за шахматы? Кекс продолжает стрелять по крыше. Скоро у него кончатся патроны. Пора.

Мы заходим в коридор. Темнота непроглядная. Идем плечом к плечу и ощупываем стены, в поисках лестницы заглядываем в каждую дверь. В вестибюле холодно, воздух спертый. Пол на дюйм залило вонючей водой, наверное, где-то протекла труба. Тишину нарушает только плеск от наших шагов. Я толкаю дверь в конце коридора и ощущаю поток свежего воздуха. Лестничный колодец.