— А такое! Она один раз-то уже покушалась на него, Светка-то. Тогда и загремела по полной. Я думала, избавились мы от нее, навсегда избавились. А оно вон чего вышло-то! Может, хочет начатое до конца довести?

— Стоп! — гаркнул вдруг Голубчик.

И голос его был таким страшным, хриплым, сорванным, что даже я, отделенная от него перегородкой, вздрогнула. Наталью же, по моим представлениям, тем более должно смести этой мощью за борт.

— Стоп! Какая Светка? О ком вы сейчас говорите?

— Да как же, вот же я и говорю, Светка Полетаева… — залопотала испуганная Наталья. — Она еще в Большом солисткой была, давно, лет двадцать назад. Может, слышали? Теперь-то вроде за иностранку себя выдает, очки темные на нос нацепила. Да я-то ее в любом виде узнаю, меня не проведешь! Вы поймите, я не могу с ней на одном корабле оставаться! Мне спасать надо все: себя, мужа, все свое, кровное, нажитое годами.

Повисла тяжелая пауза. Я бы, кажется, душу дьяволу продала, чтобы увидеть лицо Голубчика в этот самый момент, когда смысл Натальиной болтовни начал до него доходить. Интересно, исказились ли хотя бы теперь его недвижные каменные черты?

— Я понял вас, Наталья Григорьевна, — наконец веско произнес Анатолий Маркович. — Идите!

— Так, а как же… — начала она, но он повторил властно, с нажимом:

— Идите!

И было в его тоне что-то такое, что она не посмела ослушаться, вымелась из каюты с первой космической скоростью. Пора, наверно, и мне отчаливать, однако я несколько опасалась появиться на глаза Анатолию Марковичу. Он поймет, конечно, что я все слышала, и неизвестно еще, как отреагирует. И все-таки нужно выходить из своего укрытия, черт с ним, не пристрелит же он меня, в конце концов, как ненужного свидетеля.

Любопытство не давало покоя — что теперь будет? Наталью и ее неверного принца-супруга он, разумеется, ссадит в первом же порту. Для чего ему лишние конкуренты? Конечно, сам он этому замшелому Евгению сто очков вперед даст, но вдруг над Светланой-Стефанией ностальгические чувства верх возьмут? Лучше уж наверняка, по крайней мере, я бы на его месте так рассуждала. С другой стороны, допустим, они исчезнут, так неужели же Стефания этого не заметит? Вот так вот просто смирится, что бывший муж мелькнул два раза, передал привет из прошлого и испарился?

Я вышла из кабинета в небольшой узкий холл, где и происходило историческое объяснение Голубчика с Натальей. Анатолий Маркович стоял спиной ко мне и смотрел в окно, куда-то поверх высвеченной ярким светом палубы в сливающееся с синей полосой речной воды, выцветшее от солнечных лучей майское небо. Его фигура, могучая, сильная, вся словно выточенная из цельного куска крепкого камня, перекрывала солнечный свет. И меня снова посетила завораживающая жуть от осознания спокойной, уверенной силы этого человека. Он медленно обернулся, услышав мои шаги. Лицо его, как обычно, было непроницаемо, лишь у губ образовалась складка, придававшая облику выражение жестокой решимости.

— Продолжим в другой раз? — осторожно уточнила я.

— Да, — кивнул он. — Я сообщу вам, когда смогу выкроить время.

Я направилась к дверям, чуть помедлила у выхода. По всем соображениям здравого смысла нужно промолчать, но я была бы не я, если бы на свой страх и риск не решилась удовлетворить пожиравшее меня любопытство.

— Анатолий Маркович, — начала я, — вы их ссадите, Наталью и Евгения, да?

Он снова медленно повернулся. Наверно, примерно с такой тяжелой грацией слезают по ночам с пьедесталов гранитные памятники, отправляясь куролесить по уснувшему городу.

— Нет, — отчетливо вымолвил он. — Нет!

— Но почему? — с недоумением всплеснула руками я. — Ведь вам же… — Я не осмелилась сказать «это будет на руку». — Ведь всем от этого будет только лучше, спокойнее.

Я отказывалась понимать, что происходит. Хладнокровный, знающий, чего хочет, и умеющий любой ценой добиваться своего, Голубчик совсем не тянул на роль альтруиста, растроганного встречей былых любовников и решившего гордо самоустраниться, дабы не мешать им обрести потерянное счастье.

— Алена, — неожиданно спросил Анатолий Маркович, — знаете, чего я больше всего не терплю в жизни?

Я замотала головой.

— Больше всего я не терплю бесполезных пустых сожалений! Жалоб, что все могло бы сложиться иначе, глупой беспочвенной ностальгии. Всей этой экзистенциальной чуши, тоски по утраченному, страха перед будущим, сетований на жестокую судьбу. Я предпочитаю, чтобы человек выступал хозяином своей судьбы сам, принимал осознанные решения, обладая полной информацией и учитывая все факторы. Тогда всем этим излюбленным интеллигентским метаниям не останется места.