— Вы слишком многого хотите от меня, слишком многого, — простонала Стефания, не поворачивая головы. — Но хорошо, о господи, хорошо. Я… попробую…

Через несколько минут она слегка отстранилась от него и обернула ко мне потухшее, застывшее лицо. Протянула свою красивую, белую, унизанную кольцами руку и тронула мою ладонь.

— Поедешь со мной? — вдруг очень легко и буднично спросила Стефания. — Не как личный секретарь, а просто… просто потому, что он…

И вдруг что-то надорвалось в моей груди, и я, хрипло взвыв, бросилась к ней и спрятала лицо у нее на груди, чувствуя, как кожу мягко ласкает тонкий шелк, а волосы гладит теплая ладонь.

Позже, вечером, когда Стефания прилегла наконец, сморенная успокоительным, я спустилась вниз. Страшно хотелось пить, а до коридорной докричаться так и не удалось, и я заглянула в бар купить бутылку воды. Разумеется, Меркулов снова обнаружился там. Сидел в углу, за дальним столиком, мертвецки пьяный и показательно несчастный. Рядом же с ним помещалась неизвестно откуда подоспевшая на помощь Наталья. Евгений потерянно тыкался лбом в ее круглое плечо и сипел:

— Наташа! Наташа!

Она ловила его беспокойные руки, прижимала их к своей пышной груди, словно специально вылепленной природой для утешения страждущих, и журчала вполголоса:

— Ну-ну-ну… Успокойся, бедный мой! Сколько же всего на тебя свалилось! И никто-то не поймет, не утешит, не приголубит… Куда ж ты без меня, болезный ты мой!

А он все ниже склонялся над столом и хрипел:

— Не знаю, я ничего не знаю… Я совсем запутался!

— Я знаю, — уверенно кивала она. — Я все знаю за тебя.

И прижимала к себе повинную голову блудного мужа с ласковостью бульдога, намертво вцепившегося в любимую кость. А Меркулов, найдя наконец подходящее плечо, сладко рыдал, упиваясь собственной беспомощностью и бесхребетностью.

У подъезда гостиницы остановилось такси. Полусонный мальчишка-служащий бухнул на асфальт чемоданы, и усатый водитель принялся впихивать их в багажник: темно-коричневые кожаные — Стефании и мою плебейскую заштопанную спортивную сумку.

Мы вышли на крыльцо. Над городом разгорался ранний желтовато-бледный рассвет. Стефания передернула плечами, поеживаясь от утренней прохлады, я плотнее запахнула все ту же вытертую джинсовую ветровку, сунула руку в карман, на ощупь вытащила какой-то гладкий комок и, разжав пальцы, выронила на дорогу старую, сильно потрепанную кожаную перчатку. Служащий гостиницы, белесый парень с сгоревшим на солнце облупленным красным носом, изловчился подхватить ее первым, сунул мне, буркнув:

— Вы уронили!

И многозначительно уставился на меня, ожидая чаевых.

— Спасибо! — сипло выдохнула я и сунула ему измятую бумажку.

Чемоданы были уложены, Стефания обернулась на дверь, ожидая задержавшегося у гостиничной стойки Голубчика. Но дверь все еще оставалась закрытой, а вот из-за угла облупившегося двухэтажного здания вылетел вдруг Меркулов, расхристанный, в кое-как накинутой куртке. Он бросился к нам и вдруг затормозил, наткнувшись на спокойный отрешенный взгляд Стефании.

— Успел все-таки, — страдая от навалившейся вдруг неловкости, буркнул он. — Значит, уезжаешь?

Лицо Стефании мучительно передернулось. Она судорожно потерла левый висок, с силой закусила губы. Бог знает, откуда черпала силы эта удивительная женщина, только что пережившая крушение всей жизни, оплакавшая единственного сына, заново переболевшая былой любовью, ее предательством и гибелью… Но, где бы она их ни черпала, ответила почти спокойно:

— Да. Через два часа самолет до Москвы. А оттуда сразу в Рим. Извини, я не могла тебя предупредить, не знала, по какому адресу тебя искать.

— Да, мы с Наташей… — он замялся, глядя куда-то себе под ноги, затем вскинул на нее глаза. — Значит, все кончилось?

— Кончилось, — уверенно кивнула она. — Все!

— Нелепость какая-то, — он ткнулся подбородком в нервно сцепленные в замок руки. — Глупость… Дурацкое проклятье! Отчего у нас никогда ничего не выходит? Ведь мы же так хотели теперь ценить и беречь друг друга, столько говорили про второй шанс.

Стефания помолчала, глядя поверх его головы куда-то в разгорающийся красным край утреннего неба, потом произнесла раздумчиво:

— Знаешь, Женя, я теперь поняла, что так не бывает, второго шанса не бывает, понимаешь? Если шанс упущен, значит, его просто не было. И это не глупость и не дурацкое стечение обстоятельств. Это закономерность. Не могло у нас с тобой ничего получиться ни тогда, ни сейчас. Видимо, мы просто не друг под друга сделаны. Такое случается, ничего не поделаешь.

— А с кем же, с кем у меня, по-твоему, могло бы получиться, если не с тобой? — допытывался он.

— С Наташей, — просто пояснила она. — У тебя с Наташей, а у меня… Нам следовало понять это раньше, намного раньше. И не было бы этих многолетних пустых сожалений и жалоб. Не было бы этой жизни «понарошку», вполсилы, с постоянной оглядкой на ту, другую, воображаемую жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Не могли бы, не прожили, понимаешь? Невозможна она, эта другая жизнь. В нашем мире все происходит очень правильно, только мы всеми силами пытаемся этого не замечать.