Я металась во мраке, пытаясь улизнуть, спрятаться. Зазвенев, покатилась в угол задетая моей ногой бутылка. Вспомнился дорогой папочка, озверевший от пьянки, белоглазый, размахивающий посреди кухни кожаным офицерским ремнем. И как мы с мамой, визжа, улепетывали от него и барабанили в дверь к соседям.

— Помогите! — хрипло заорала я.

Лепила все-таки изловчился и догнал меня, дыхнул в лицо сладковато-удушливо. Зеленея от омерзения, я ударила его коленом в солнечное сплетение. Согнувшись от боли, он ухватил меня за лодыжку и повалил на дощатый пол, накрыв сверху своим жилистым телом. Короткие узловатые пальцы шарили по коже, пытаясь найти застежку на джинсах. Увернувшись, я вцепилась зубами в его ухо, он замычал от боли и с силой хлестнул меня по лицу так, что голова откинулась и стукнулась затылком о палубу. Задребезжала, разбиваясь об угол стены, бутылка. Лепила прохрипел:

— Я тебе, тварь, морду-то подправлю! Чтоб знала наперед, с кем связываешься…

Отчаянно уворачиваясь, я все же ощутила, как по щеке вскользь чиркнул осколок стекла, и завизжала что есть мочи.

Почти теряя сознание, я услышала все-таки топот ног и голос Эда:

— Алена! Ты где, Алена?

— Эд! — выкрикнула я. — Эд! Помоги!

Какая-то сила сдернула с меня Черкасова. Пытаясь отдышаться, чувствуя, как с трудом врывается в легкие жгучий воздух, я подтянулась и села на полу. Перед глазами все плыло, голова надсадно болела. Я отерла тыльной стороной ладони кровь с поцарапанной щеки и вгляделась в кружащуюся темноту.

Чуть поодаль перекатывались по палубе два сплетенных в клубок, сцепленных в схватке тела. Я почти не видела их, слышала лишь какую-то возню, сопение и хриплые выкрики. Нужно было сделать что-то, позвать на помощь… Я же никак не могла собраться, все сидела на полу и терла ладонями лицо.

— Отвали, выкормыш сучий, — просипел Черкасов.

Эд навалился на него. Лепила хрипло выдохнул, сделал быстро какое-то резкое движение, выбросив вперед правую руку. Эд как-то странно сдавленно всхлипнул и тяжело осел на противника. Неловко выпроставшись из-под его тела, Черкасов, шепотом матерясь, рванул в черноту. И разом все стихло.

— Эд, — позвала я, помедлив несколько секунд.

Он не откликался. Я попробовала встать и тут же снова опустилась на пол, схватившись за уплывающую голову. Уже не делая попыток подняться, на четвереньках поползла туда, где чернела на полу аморфная бесформенная масса. Наткнулась на что-то твердое, ладонью ощупала спутанные шелковистые кудри. Опустившись на палубу, я притянула себе на колени ставшую вдруг отчего-то ужасно тяжелой голову Эда, дотронулась дрожащими пальцами до его теплых век, до полуоткрытых губ, позвала снова:

— Эд! Ты слышишь меня? Эд!

И сидела так, не видя, не слыша ничего вокруг себя, лишь ощущая, как что-то вязкое и горячее пропитывает ткань джинсов.

— Что происходит? — донесся из темноты властный решительный голос. — Кто кричал? Почему нет света на корме? Павел! Миша! Где все? Уволю, к чертовой матери!

И в ту же секунду где-то щелкнул тумблер, и площадка вспыхнула бледным мертвенным светом. Сначала я увидела Голубчика. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на меня расширившимися глазами. Я хотела улыбнуться ему, объяснить, что не случилось ничего страшного, Эд просто подрался, защищая меня. Мальчишка, с кем не бывает! Ну, получил по голове, потерял сознание. Сейчас придет в себя. Вот сейчас. Еще минута.

Анатолий Маркович склонился ко мне, и я вдруг увидела мелкие капли пота, выступившие на его висках и над верхней губой. Челюсти его сжались, под скулами задергались желваки, и все лицо в одно мгновение как будто посерело. И только тогда я перевела взгляд и посмотрела туда же, куда вперился глазами он, — на собственные колени.

Господи, от чего же это все черное вокруг? Черное и липкое? Мазут, что ли, кто-то здесь пролил? Мальчик мой, да как же мне отмыть твои волосы? Ведь они все испачканы этим черно-красным! А мои руки? На них и пятнышка белого нет. Как же я дотронусь до тебя такими руками? Кожа твоя такая чистая, гладкая, золотистая, мне страшно будет теперь прикоснуться к ней. Вот посмотри, что я наделала, когда потрогала твою шею… От этого на ней черная полоса? Да что же это все льется и льется! Анатолий Маркович, что это? Я не понимаю, откуда…

Анатолий Маркович что-то сделал с рукой Эда, затем отпустил ее, и ладонь с деревянным стуком упала на палубу. Подбородок Голубчика конвульсивно задергался. Он на мгновение прикрыл глаза широкой ладонью.

Из-за его спины вынырнули вдруг двое его верных оруженосцев, и он, не поворачивая головы, безнадежным, безжизненным тоном приказал сквозь зубы:

— Врача! Живо!

Паша исчез. Анатолий Маркович выдохнул, сжал зубы. Губы почти исчезли с его лица, глаза спрятались под тяжелыми веками. Он очень осторожно взял меня за плечи и произнес тихо:

— Алена… Алена, хорошая моя, давай вставать. Спокойно, ты не нервничай только. Все будет хорошо.

— Да нет же, вы не понимаете, — смеялась я, отталкивая его руки. — Врача не нужно! Да верните же этого олуха, куда он побежал. Лучше пусть Черкасова найдет, это ведь он все… А об Эде я сама позабочусь. Сейчас только смою с рук эту гадость…

Он тянул меня вверх, я же все отчаяннее вырывалась, почти крича:

— Да не трогайте вы меня! Уберите руки, я не хочу! Пустите! Пустите же!