— О да. Я вас правильно понял, здесь это довольно распространенная точка зрения?

— А меня это не волнует, — с почти искренним удовольствием сообщил Шестаков. — Точка зрения, глас народа, любимый дедушка — это всё не моя забота.

— Распространенная, — сказал Матвеев как бы про себя.

Шестаков, закинув руки за голову, немного поразглядывал собеседника и вполголоса объяснил:

— Молодой человек. Народ — он как баба. Любит того, кто имеет. Физиология такая. Через полгода, если меня переведут куда, хоть в «Газпром» начальником, ползавода будет плакать и кричать, что кровиночку обидели, а предприятие дьяволу отдали. Даже если этот Неушев придет — ему предъявят ровно то, что мне предъявляют. А-а-а, губят дело всей жизни, всех людей, не допустим, а-а-а. На это оглядываться — себя не уважать. Не советую.

— Спасибо. То есть вы считаете, что арест Неушева — это такой его перевод как бы в «Газпром».

— Не рекомендую меня раздражать, Денис Валерьевич. Смысла и пользы нет. Я предпочитаю сам выбирать поводы для раздражения.

Матвеев смущенно засмеялся.

— Да я и не пытался, выразился неудачно. Тут кругом все говорят, что Неушев из этого кресла в СИЗО буквально переводом и отправился.

— Я если жену и любовницу грохну… Тьфу-тьфу-тьфу… В общем, а кто бы не отправился-то? И при чем тут перевод? — осведомился Шестаков, не меняя расслабленной позы.

Матвеев пожал плечами и, явно кого-то пародируя, сообщил с чужими интонациями:

— Неушев рулил заводом сто лет, ОМГ попросила его подвинуться, он уперся, тут же удачно сошел с ума, убил всех вокруг — и ОМГ забрала «Потребтехнику».

— Кровавый режим как есть. ФСБ взрывала дома в Москве, как говорится, да? Вам виднее.

— А вам?

Шестаков тонко улыбнулся.

— У меня вот такой корочки нет, как у вас, чтобы рассуждать. И, ей-богу, вы бы лучше с коллегами своими местными пообщались. А я ничего увлекательного не скажу. Убил — сел, больше ничего. И не сильно интересуюсь. А случайно он именно сейчас свихнулся, специально или еще как — это вопрос не ко мне.

— Да у меня пока и вопроса такого нет.

— Пока?

— Пока, Сергей Иванович. То есть, прошу прощения, до свидания и всего вам хорошего, — сказал Матвеев, вставая.

Руку он подавать не стал — да и Шестаков специально продолжал держать пальцы на загривке, хоть они и занемели, кажется.

Уже от двери Матвеев спросил:

— Так я могу с вашими замами пообщаться?

— Да вы все можете, — весело воскликнул Шестаков, с облегчением разводя руками. — Мой завод — ваш завод. Как говорится, что душеньке угодно и в любой последовательности.

Он отжал кнопку и попросил Людмилу Петровну организовать встречи товарища со всеми, с кем тому угодно.

Матвеев душевно поблагодарил и притворил открытую было дверь, потому что услышал:

— Вы, кстати, один приехали?

— В смысле?

— Ну, может, с бригадой. И по очереди ходите.

— Ну, я все-таки не из Генпрокуратуры, чтобы толпой сразу, — рассмеялся Матвеев. — Сапсэм один. Так что, если вдруг чего надумаете или вспомните, мне и звоните, хорошо? Телефон я секретарше оставлю.

Шестаков улыбнулся и отвернулся к компьютеру. Дождался, пока мягко затворится дверь, потом, после недолгого бубнежа, совсем уже неслышно, вздохнет дверь приемной, а секретарша доложит, что чекист ушел к Еремееву.

И только после этого набрал Жаркова.

Чулманск — Москва.

Денис Матвеев

Эти два дня вымотали дико — почти как последняя длинная командировка. Но там хоть более-менее ясно было, в чем подляна и что надо делать срочно, а с чем можно уже не торопиться. А тут ни фига не понятно.

Чулманск оказался вполне ожидаемым городом-при-заводе — ну хорошо, большим городом при большом заводе. А люди там были какими-то неожиданными.

От «соседей»-то [9] ничего иного ждать не приходилось. В городском отделе ФСБ приезжего москвича, как положено, встретили кривой рожей и принялись терзаться разными подозрениями по поводу того, что это опять проверка с неминуемыми кадровыми и структурными выводами. Это было нормально. Но далее следовал этап «Точно не по нашу душу? — Ну, тогда мы вам не мешаем». Везде следовал, кроме Чулманска. Майор из местного отдела успокоился даже быстрее обычного, но в равнодушие не впал, а упорно продолжал интересоваться, кого товарищ Матвеев знает там да с кем собирается повидаться тут. И явно не верил ни единому слову. Своему слову, что характерно, не верил тем паче.

Остальные вели себя еще хуже. Они показывали бумаги, водили по местам убойной славы и затапливали информацией — но самого поганого разбора. Врали, хитрили, перебрасывали стрелки и кидали косяки куда подальше. Сослуживцы Неушева — на ментов, менты — на следаков, следаки — на прокурорских, те — на родственников фигуранта и терпил, а родственников дома не случилось. Единственным исключением, по-своему неприятным, оказался преемник Неушева — он тоже кидал косяки, зато не врал и не хитрил.

Все косяки упирались, как положено, в Москву. Спрашивается, чего приезжал. С другой стороны, как было не приехать-то. И как было не уехать — с чистой совестью и пустотой в секторах сознания, отвечающих за творческие планы и уверенность в будущем.