Коридоры были пустыми — то ли Шестаков навел гестаповскую дисциплину, то ли впрямь разогнал почти всю дирекцию в рамках заявленного намерения сдать административно-бытовой корпус под посторонние офисы.

— Как думаете, этот Гредин — он кто? Прокуратура какая-нибудь или от этих, ОМГ? — спросила Гульшат Захарова на лестнице.

— Для прокуратуры одет паршиво, для ОМГ тем более.

Гульшат хмыкнула.

— Тогда от союза программистов, что ли? Нет, они ж костюмов не носят. А Субботина этого знаете?

— Субботкина. Н-нет, не слышал, — сказал Захаров, напряженно соображая.

— Вот дверь в малый зал поцелуем сейчас, я вернусь и устрою им такого, что они всех Субботкиных на нас натравят для защиты. Заодно и узнаем, кто это такой серьезный мужчина, — пообещала Гульшат.

Но зал был открыт и подготовлен к заседанию. На длинном столе были разложены листки бумаги и карандаши, в дальнем углу свистел пятилитровый вишневый термопот, такой же, как у родителей. Вокруг него выстроились чашки с блюдцами и несколько корзиночек с заварочными пакетиками и всяким разным к чаю.

— Кофе растворимый, — разочарованно сказал Захаров, подумал, снял пальто, решительно сел за стол, распотрошил папку и углубился в документы.

Гульшат скинула шубу на спинку стула, но садиться не стала, а неторопливо пошла к чайной тумбочке. Надо же было как-то потратить полчаса.

От двери окликнули:

— Простите, вы не подскажете?..

Гульшат обернулась.

В зал вошел парень, высокий, симпатичный и элегантно одетый, с пальто через руку. Вошел и замер, разглядывая Гульшат.

«Не отвлекайся», — сказала себе Гульшат и продолжила путь чайной церемонии.

Захаров поднял голову:

— Да, молодой человек? Вы здесь…

И тоже сделал паузу.

Парень заулыбался и объяснил:

— Да нет, мне сказали, тут… Ну, попросили помочь, если что надо. Вы Гульшат Сабирзяновна, я правильно понял, да? А вы?..

— Да, все правильно, а я Захаров Юрий Петрович, ее, стало быть, ассистент, — подтвердил Захаров, почти не ухмыляясь. — Вы из протокольного?

— Ну да, типа. Меня Миша зовут, вот. Чаю, кофе?

— Нет, спасибо, — сказал Захаров и снова углубился в бумаги.

Парень мазнул взглядом туда-сюда поверху, будто проверял потолок на протечку, подошел к Гульшат и улыбнулся как-то робко. Что-то интимное сказать хотел, не иначе.

Гульшат была в совершенно невосприимчивом к интиму настроении, но все же напряглась.

— Может, все-таки чаю? Я хорошо делаю.

— Ну, пожалуйста, — согласилась Гульшат, вернулась к столу и оперлась на него, наблюдая за движениями широкой спины под тонкой синей шерстью. Движений было многовато, хватило бы сложный коктейль сбить, но они зачаровывали.

— Вот, — сказал Миша, протягивая чашку на блюдце, и Гульшат тряхнула головой. Загипнотизировал, как кобра кролика. И это только задницей, можно сказать. А ну как передницу включит.

Гульшат приняла чашку с благодарностью и почти поднесла к губам, но спохватилась:

— А вы?

Миша махнул рукой.

— Да я не хочу, спасибо. Вы пейте, я же старался.

Его лицо снова дрогнуло в робкой и странно знакомой улыбке.

— Да, конечно, — сказала Гульшат и снова поднесла чашку к губам, но решила покапризничать: — А шоколада нет?

Миша метнулся к тумбочке и притащил пирамидку из корзинок, набитых печеньями, конфетами и еще чем-то антиграциозным. А пофиг, подумала Гульшат. Я хозяйка, что хочу, то творю.

Она пошвырялась пальчиком в конфетах, выбрала голубую с картинкой «Утро в сосновом бору» и не спеша развернула, украдкой поглядывая на Мишу. Миша стрелял глазками по углам, иногда улыбаясь, и наконец сказал:

— Чай без церемоний пить — отчаяться.

Словами Костика, исчезнувшего так внезапно. И взгляд, манеры, даже жесты у него были как у Костика.

Гульшат со стуком поставила ухваченную было чашку обратно на блюдце и спросила:

— Миша, а вы не знаете?..

Стол под нею дернулся — вместе со всем миром, и под далекий грохот.

Гульшат растерянно застыла. Миша глядел на нее уже без улыбки. Захаров, вскочив, торопливо собирал бумаги, вытягивая шею, чтобы высмотреть что-то в окно или приоткрывшуюся дверь.

— Что это? — спросила Гульшат.

— Да это в цеху, бывает, — сказал Миша спокойно.