В избушке было тепло, накурено, тесно. В ней были еще трое рыбаков, все немолодые, обветренные: один валялся на нарах в вязаных шерстяных носках, второй подслеповато втыкал иглу с дратвой в кожаную подошву, третий остругивал острым ножом белую чурку. Все разом воззрились на вошедших одинаковыми синими глазами.

– Хлеба привез? – спросили они у Михаила. – Лук кончился, догадался, нет, захватить?.. Заборщик когда приедет? Пять рыбин на льду лежат!

Михаил стал выгружать из сумки хлеб, связку лука, сигареты, коробки спичек, пару бутылок водки. Белосельцев оглядел избушку и ее обитателей.

На стене висело ружье. На черном изрезанном столе стоял закопченный чайник. У крохотного, пропускавшего белесый свет оконца валялась зачитанная книга. У печки все было завешено, завалено шапками, бушлатами, вязаными свитерами. На полу среди древесного сора лежал топор и свернутая, готовая к растопке береста.

– Гриша, ступай, отрежь рыбину гостям, уху сварим, – распорядился встретивший их, старший по виду, Макарыч, поднимая с нар худого, костлявого мужика, послушно протопавшего необутыми ногами к порогу, где стояли его сапоги.

– А ты, Федор Тихоныч, приготовь Михаилу снасть, пущай ее в село берет, ремонтирует, – приказал Макарыч другому, тому, что строгал деревяшку. И тот послушно поднялся, пошел выполнять указание.

– А мы с тобой, Кондрата, сходим в море, семгу посмотрим, – обратился Макарыч к маленькому, тачавшему сапог рыбаку. Тот кивнул, отложил неоконченную работу.

– Меня возьмите, – невольно вырвалось у Белосельцева. – Никогда не видел морские ловы!

Как и вчера, на ночном берегу, ему захотелось принять участие в артельной работе. Не быть соглядатаем, а потрудиться с ними на равных, добывая трудами хлеб насущный. Уставать, промерзать, возвращаться в промокшей одежде. Чтобы Катя поджидала его в натопленной избе, ставила перед ним тарелку с горячей ухой, наливала стопку водки. И их новая жизнь будет состоять из простых трудов, бесхитростных радостей, на берегу студеного моря, среди синеглазых поморов.

После рыбалки вернулись на тоню. К ним спешили на помощь. На руках, как уснувших младенцев, переносили рыбин в сарай, где на серых, отекавших глыбах льда покоились другие, пойманные прежде семужины. Они таинственно мерцали, окруженные туманными нимбами.

В избушке их ждала уха. Анна разливала раскаленную гущу по тарелкам, валила в миску розовые, распаренные ломти семги. Михаил откупоривал водку.

Выпили, держа маленькие стаканчики почернелыми негнущимися пальцами. Белосельцев почувствовал, как прянул ему в щеки жар, запылало лицо. Он стал хлебать сладкую, окутанную паром уху, отсекая ложкой сочные рыбьи ломти.

– А что! И оставайся, живи! – сказал Белосельцеву захмелевший Кондрата. – Дом купи и осядь! Вон бабушка Алевтина дом продает, к сыну в Мурманск поедет. Ты и купи!

– Ейный муж лодочник был замечательный. Половина карбасов, которая у нас ходит, им построена, – поддержал Макарыч предложение Кондраши. На его малиновом лице стеклянно мерцала седая щетина.

– А что, освой ремесло и работай! – поддакнул Михаил. – Инструмент остался, заказ есть, лес вокруг растет. Берись, работай!

– А хошь с нами рыбу лови! – Кондрата милостиво пригласил Белосельцева в артель, а сам зорко взглянул на бутылку.

– Ну что, со здоровьичком! – сказал Макарыч, поднимая скользкую чарку.

Белосельцев слушал, как рассуждают они о его, Белосельцеве, жизни, принимают в свой круг, уступают ему рядом с собой место среди приливов, отливов, семужьих ловов, деревенских домов и лодок. Был благодарен и успокоен. Кончены его метания, непонимание себя и людей, горькое, ядовитое саморазрушение. Он нашел, наконец, себя, обрел обитель. Завершение его блужданий и странствий – этот северный край, рыбацкая артель, его Катя, которая своей мудростью и любовью привела его к студеному синему морю.

Он сидел с кружащейся головой, смотрел, как в малом оконце, сквозь затуманенное стекло, белеет и плещется море.

Возвращались морем в село. Белосельцев с Катей сидели, прижавшись, на лавке. Михаил правил ладьей, Анна, устроившись на носу, смотрела на розовые гранатные острова, похожие на глазированные спины всплывших морских животных.

Ветер был свежий, обжигающий, в нем присутствовали безымянные запахи близкого полюса. Белосельцев прижимал к себе Катю. В этом скольжении по синей яркой воде под красным вечерним солнцем они уже существовали в новой, обретенной жизни. Проживали в ней свои первые дни и часы. Это красное, повисшее над морем солнце, золотистая слепящая дорога, по которой скользила ладья, чувство новизны и свободы – все это и было их новой жизнью.

– Хорошо? – спросил Белосельцев, сжимая сквозь грубую ткань ее тонкое плечо. – Хорошо, – кивнула она, отвечая ему движением плеча. На острове с тонкими прозрачными травами стояли олени.

Чутко, издалека следили за карбасом, медленно перемещались. И казалось, остров живой, дышит, движется, наблюдает за лодкой множеством темных глаз.

Из зеленой воды выпрыгивали нерпы, яркие, будто стеклянные. Они застывали на мгновение, словно вмороженные в море, оглядывали людей ласковыми глазами и ныряли обратно, в маслянистую воду. Нерпы нет, а карбас проплывает мимо расходящегося блестящего круга.