Белосельцев подслушал отрывок доклада, который делал по рации омоновец в белом, напоминавшем яйцо шлеме. Из-под шлема скользнули по Белосельцеву настороженные злые глаза. Омоновец подхватил автомат и, лязгая железом, тяжело побежал к воротам.

– Всем отойти!.. Не задерживаться!.. А ну отойди!.. – отгоняли подходивших людей омоновцы в шлемах, перчатках, в хрустящих комбинезонах, похожие на мотоциклистов.

– Там бабку на балконе убили! – сказал кто-то из прохожих, всклокоченный, наспех одетый, видно, он выскочил из соседнего дома. – В бабку зачем стрелять!

За воротами из сумрака, возникая и пропадая в мерцаниях мигалки, надвигались люди. Белели шишаки, маслянисто поблескивали комбинезоны, торчали воздетые стволы автоматов. Белосельцев заметил, что центром приближавшейся группы был человек. Еще не разглядев его, не различив лица, он узнал в нем Офицера. Его вели двое, вывернув назад руки, поддергивая их вверх, понукая. Остальные охватили их полукругом, окружили торчащими вверх стволами.

Они приблизились к воротам. Замешкались. Прошли сквозь раздвинутые створы. Белосельцев мог теперь разглядеть Офицера в переменном свете мигалки. Офицер был без фуражки, в растерзанном кителе, с полуоторванными на плечах рукавами. На груди виднелся знак организации – пятиконечная красная звезда. На лице липко, слепо чернел окровавленный глаз. Другой затравленно озирался. Усики колюче топорщились, а по худой длинной шее пробегала конвульсия, словно он был готов разрыдаться.

Омоновец, говоривший по рации, подошел к Офицеру. Вгляделся в него:

– Ну что, блядь, допрыгался? Вот он, труп! Теперь тебе вышка! – И вдруг коротко, тупо ударил его поддых, так, что Офицер охнул, стал сгибаться, падать вниз лицом, но державшие поддернули его, выпрямили, а омоновец еще раз с силой ударил его в живот.

Белосельцев почувствовал, как слепая жаркая ненависть прянула ему в глаза. Он бросился на омоновца с криком:

– Не бей!.. Ответишь за избиение!..

Почувствовал, как падает, зацепившись за чью-то подставленную ногу. И пока он падал, в падении его нагнал оглушающий удар в затылок. И уже на земле, полуглухой от удара, услышал:

– Этот с ними!.. Наблюдатель!.. Следил за обстановкой со сквера!..

– Обоих в автобус!.. В отделение!..

Белосельцев почувствовал, как его поднимают за руки и ноги, несут и вбрасывают головой вперед в автобус, прямо на пол, в проход, где уже лежал Офицер, головой к нему. Омоновцы наполняли автобус, шли по их спинам и головам, чавкали тяжелыми башмаками, и один с силой ударил подошвой по голове Белосельцева, вдавливая лицом в металлическое днище автобуса.

Они катили по городу, поворачивая, попадая под фонари и снова погружаясь в темноту. Белосельцев чувствовал тяжелый башмак на своей голове, вонь чужой обуви, металлическое зловоние днища, тряску автобуса. Рядом с его лицом была взлохмаченная голова Офицера, на которой тоже громоздился башмак. Омоновцы на сиденье оживленно переговаривались:

– Они, блядь, только подходят, а я, блядь, как над головами шарахну!.. Они, блядь, все полегли!.. А Климук по зубам – хрясь, хрясь!.. Этого взяли, а остальные по задам ушли!..

– Их, один хер, из второго батальона возьмут!.. Они по кругу пошли, их и возьмут!..

– А этот, блядь такая, отбивался!.. Ну погоди, приедем, посмотрю на тебя! – Башмак на голове Офицера поднялся и опустился, и Белосельцев услышал шмякающий удар лица о железное днище.

– Говорил тебе – не ходи! – произнес Белосельцев, шевеля распухшими губами, чувствуя, как губы касаются грязного днища. – Не послушал меня и влип!

– Предатель! – отозвался Офицер. – Ты их навел!.. Пристрелить бы тебя прямо у Дома Советов!

– Псих!.. Идиот!.. Себя и других подставил!..

– Вы все убийцы, фашисты!.. Повесим, как Власова!.. – Снова сапог на голове Офицера поднялся и стукнул. Белосельцев услышал костяной удар о днище автобуса.

Они больше не говорили. Белосельцев в горе молчал. Он был беспомощен. Его, поверженного, с грязным башмаком на лице, везли по Москве.

Их привезли в отделение милиции и выгнали из автобуса. Провели по ярко освещенному коридору, втолкнули в железную клетку, которой завершался коридорный тупик. Дверь замкнули, и они, двое на ярком свету, сквозь граненые, вмурованные в пол и потолок прутья смотрели на освещенный длинный коридор, который наполнялся омоновцами и милиционерами.

– Это они майора замочили!

– И бабку на балконе!

– Я гляжу, крадутся!.. Ну, думаю, бляди, попались!.. И две короткие над головами!..

Стоящие перед клеткой разгоряченные люди радовались своей добыче, нетерпеливо тянулись к ней. Разглядывали, подзадоривали друг друга смешками, шуточками, ругательствами. Отделенные от пойманных железными прутьями, раздражались все больше, переполнялись нетерпеливой злостью.

Расступились, и Белосельцев увидел здоровенного, в милицейской форме подполковника, рыжего, с желтыми ресницами и бровями, пухлым румяным лицом. Китель его был расстегнут. Наружу вываливалась жирная грудь и живот. Из раскрытого ворота выступала потная шея. Казалось, подполковник только что пил чай, он весь исходил капельками блестящей влаги, отирал здоровенной лапищей мокрый загривок. В другой руке он держал наручники, ярко блестевшие хромированной сталью.

– Который из них Максакова завалил? – Подполковник сквозь клеть разглядывал пленных, играя наручниками.

– Вон тот, со звездой! – указал на Офицера омоновец. – Он на меня сиганул и на кулак напоролся!.. И второй из ихней же группы, прикрывал с бульвара!..

Подполковник отомкнул клетку, вошел в нее. Ловко подвернул Офицеру руку, потом вторую. Защелкнул наручники. Как грузчик, перетаскивающий тяжелые тюки, подбросил Офицера на бедро и вытолкнул в коридор. Казалось, толчок был несильный, но Офицер полетел, спотыкаясь, по коридору, держа за спиной скованные руки, и врезался головой в живот высокого милиционера.