– Вы себя не корите, генерал. У нас у всех злосчастная роль. Я вам доверяю. Сейчас я буду проводить совещание – повторите людям вкратце свой доклад. Пусть знают, что такое бессмысленный героизм и как он переходит в идиотизм и предательство.

В комнату стали входить люди, наполняя ее шаткими тенями, сиплым дыханием и покашливанием. Рассаживались на стулья возле стен. У некоторых в руках были автоматы. Иные клали на колени аккуратные штабные папки. Среди вошедших Белосельцев узнал Вождя – невысокий, стройный, он держал между ног короткоствольный автомат со спаренными, перетянутыми изолентой рожками. Тут был и Белый Генерал, худой, узкоплечий, с недовольным, высокомерным лицом. Присутствовал круглоголовый седовласый командир рабочих дружин, сподвижник Трибуна, – Белосельцев узнал его по широкому лбу и седому бобрику. Казак Мороз сидел, не снимая папахи, покручивая золотистый ус, выставив сапог, в который были заправлены штаны с лампасами и торчала нагайка. Были и другие, по виду военные, среди них перебирал четки командир прибалтийского ОМОНа. Все уместились вокруг крохотного пламени свечи. Их лица были едва различимы в бархатных красных сумерках.

– Сейчас вы прослушаете доклад, – Красный Генерал кивнул на Белосельцева. – Потом без комментариев приступим к обсуждению плана обороны. Хочу заметить, – по приказу Ачалова вся полнота управления обороной переходит ко мне. Невыполнение моих приказов я буду расценивать как измену. Стану карать за это вплоть до расстрела… Докладывайте, товарищ генерал!

И опять Белосельцев повторил свой рассказ, объясняя схему засады, намеренное убийство милиционера и женщины, прогноз на штурм, который состоится текущей ночью.

Никто не комментировал, не задавал вопросов. Красный Генерал вел совещание. Его слова колыхали пламя свечи, и лица сидящих всплывали на волнах света, как камни на отливе.

– Вы знаете примерный план обороны, свои направления и сектора. Я хотел бы узнать о ваших возможностях, о предполагаемых действиях на случай штурма.

Первым говорил командир рабочих дружин, крутя крепкой, коротко стриженной головой:

– Баррикады с севера и с юга достраиваем. Укрепляем рельсинами, торчком вперед. Камни и обломки асфальта – оружие пролетариата. Для рукопашного боя – обрезки труб, арматура. Во время соприкосновения с противником добудем себе огнестрельное оружие. Есть бутылки с горючей смесью. У меня все! – закончил он краткий доклад.

Белосельцев понимал беззащитность дружин, на которые, треща пулеметами, грохая пушками, пойдут бэтээры и танки. Он любил этого упрямого москвича из какого-нибудь депо или цеха. Желал, чтобы тот принял его в дружину, выделил позицию среди деревянных ящиков и досок баррикады.

Заговорил отставник, заменивший попавшего в плен Офицера, огорченный, суровый, переживающий беду командира.

– Приступаем к формированию Добровольческого полка. Выставляем людей на южном и северном направлении. На вооружении четыре автомата «АКСУ», еще четыре обещанных не поступили. Заготавливаем бутылки с горючей смесью на случай наступления бронетехники. Если бы пару гранатометов, мы были бы надежно прикрыты.

И его любил Белосельцев, его суровый стоицизм, готовность биться насмерть.

Казак Мороз в грубой сырой папахе, не забывая показывать свой алый лампас, стал докладывать:

– Баррикаду станичники мои соорудили из грузовика. В кузов поставили макет пулемета. Накрыли палку брезентом, выставили пост. В случае атаки пустим грузовик навстречу наступающим. На вооружении моей полусотни – один автомат, четыре шашки и двадцать восемь нагаек.

Мороз весело прищурил синий глаз. Белосельцев был благодарен ему за бравый вид, золотистую бровь, шелковистый ус и маленький вороненый автомат, который казак держал на коленях, поглаживал, как любимую кошку.

Вождь говорил буднично, тихо, прикрыв сонно глаза.

– Мое подразделение заняло оборону по периметру Дома Советов. На переходах и в вестибюлях сооружены огневые точки с использованием бронированных сейфов из депутатских кабинетов. На вооружении девять выданных автоматов и несколько единиц неучтенного оружия. Есть информация, что в помещение Дома Советов проникли разведчики «Альфы». Несколько моих групп проводят обследование лифтных шахт и подвалов с подземными коммуникациями. Прошу четко наладить систему паролей и ответов, что облегчит фильтрацию посетителей на проходах к узлам обороны.

При последних словах сонные веки Вождя поднялись, и под ними засиял яростный взгляд недремлющих синих глаз. И его любил Белосельцев – за эту холодную ярость, за таинственное вероисповедание, собравшее вокруг него молодых красавцев, за звезду Богородицы, похожую на лазоревый цветочек гераньки, что породнил их в подмосковном лесу.

Командир ОМОНа покачивал четками, и смуглый янтарь сыпал редкие искры, попадая на свет.

– Моя группа размещается в номерах «Украины». Мы готовы по приказу либо перейти в Дом Советов, либо оставаться на той стороне реки, действовать в тылу наступающего противника. В нашем распоряжении моторный катер, пришвартованный к набережной, который может быть использован для доставки группы в район боя или эвакуации из Дома Советов лиц и документов.

За его легкой небрежностью таилась концентрированная разящая сила. В движении пальцев, перебиравших янтарные четки, чудилась быстрота и цепкость, готовность к удару, к нажатию спускового крючка. Белосельцев был бы счастлив подчиниться ему, перемещаться бросками среди переходов и лестниц, огрызаясь короткими вспышками.

Все смотрели на Белого Генерала, ожидая его доклад. Не сразу, не обращая ни к кому в отдельности свои узко поставленные глаза, тот произнес:

– Я не понимаю политической стратегии происходящего. Не понимаю принципов, по которым были назначены силовые министры. У меня нет представления об общем плане обороны, увязанном с политической процедурой. Поэтому в условиях неопределенности я не могу рисковать моими людьми. Не могу внятно объяснить цели и задачи, которые заставят их подвергать свои жизни смертельному риску.