Кругом кричали, визжали, бежали врассыпную, роняли плакаты, шапки, сумки. Поскальзывались, получали пули в кости и мякоть, ползли, волоча перебитые ноги, пытались избежать секущих искрящих ножниц, выпасть из огненного фокуса, куда сходились долбящие пунктиры огня. Улица будто покрылась раскаленной плазмой. От бетонных плит отлетали ломкие, под разными углами, траектории.

Семеня на каблуках, бежала молодая кричащая женщина, тянула за собой упиравшегося мальчика. Она упала, уродливо заголяя толстые ноги. Мальчик попытался ее поднять. Он хватал ее руки, голову, а потом, отброшенный невидимой, ударившей в него силой, опрокинулся и замер.

Молодой гибкий парень по-кошачьи катался на земле, уклоняясь от попадавших в асфальт пуль. Обманывал стрелка, откатывался от места, куда тотчас вонзалась пуля. Стрелок угадал его хитрость, переждал, и когда комок мускулов, хрящей и костей перекатился в сторону, вонзил в цель накаленную иглу. Убитый парень разом расслабил свои сжатые мускулы, опал, словно из него вышел воздух, плоско растянулся на асфальте.

Бородатый старик в брезентовом плаще ковылял, косолапил, а потом упал на костлявые колени, уперся руками в землю, медленно стал клониться, пытаясь коснуться лбом асфальта, как молящийся на коврике мусульманин. Не коснулся, бесформенно завалился набок.

Здоровенный мужчина в бушлате и пластмассовой каске полз, волоча несгибавшуюся ногу в черном сапоге. Казалось, он тянет за собой бревно. Кругом него в сумерках летали красные ядовитые светлячки, искрили фиолетовые огоньки, как при электросварке.

Мелькнула мгновенная мысль – кинуться к Клокотову, вытащить живого или мертвого из-под огня. Но там, где тот лежал, воздух расщеплялся на множество гаснущих атомов, искрило множество бенгальских огней, и двигаться туда было безумием и смертью.

Среди грохота автоматов, хлопающих из подствольников гранат, среди воя и шарканья разбегавшейся толпы Белосельцев, побеждая свой ужас, высчитывал, высматривал, выискивал способ спастись и выжить.

Он отмерил длительность огневых налетов. Зафиксировал паузы, во время которых автоматы молчали, стрелки перезаряжали опустошенные магазины. Отметил темные пустоты, куда не впивались огненные трассы, где не лежали вповалку трупы. Дождался краткой, в несколько секунд, передышки, метнулся из-под бетонной вазы, оттолкнулся ногой от вялого мягкого трупа, перескакивая в едином броске смертоносный прогал. У самой его головы, просекая со свистом воздух, ударила и пролетела мимо очередь.

Он уклонялся от выстрелов, от освещенной фонарями улицы, мчался к темному, непроглядному парку, по которому, все в одну сторону, огибая черные деревья, бежали люди. Сквозь голые ветки огромная, будто натертая ртутью, сияла башня. Она торжествовала, глядя из неба на кровавое, совершаемое в ее честь жертвоприношение.

В этом молчаливом беге множества спасавшихся поодиночке людей было что-то древнее, нечеловеческое, животное, как во время наводнения или лесного пожара. Вместе со всеми Белосельцев бежал, шуршал по траве, спасался от источника смертельной опасности, которая управляла его волей, работающим в беге сердцем. Это сходство с животными, вид торжествующей поднебесной башни остановили его. За спиной продолжали стрелять. Зачехленные, в масках, стрелки, похожие на чертей, расстреливали из автоматов людей. Там лежал его друг с дырой в груди. Там лежал длинноволосый оператор. Корчились и истекали кровью раненые. А он, Белосельцев, ожидавший эту бойню, не сумевший ее предотвратить, убегал, встраивался в молчаливый бег спасавшихся безмолвных животных.

Среди деревьев, уткнувшись в ствол, стояла заглохшая легковушка. В сумерках слабо светились ее зажженные габариты. Какой-то человек в белой рубахе подлезал под днище. Пробегая, Белосельцев узнал казака-усача с казачьей баррикады.

– Ты что здесь? – наклонился к нему Белосельцев.

– А хули… – ответил казак, всматриваясь в Белосельцева и тоже его узнавая.

– Где генерал?

– А хуй его знает…

– Где сотник Мороз?

– А хуй его знает…

– А ты здесь что?

– А хули…

На ощупь, ключом, казак отвинчивал крышку бензобака. Схватил целлулоидную флягу из-под пепси, сунул ее под днище, где зажурчала невидимая струя и едко пахнуло бензином.

– Подай вон ту! – приказал казак, указывая на вторую, лежащую на траве флягу.

Он наполнил вторую емкость, завинтил крышку в баке, вылез из-под машины, в белой рубахе, с крестом на открытой груди, перепачканный землей, охваченный бензиновым духом.

– Что хочешь? – спросил Белосельцев, видя сквозь деревья сияющую грозную башню, перекрестья трассеров, тени бегущих людей.

– Сжечь на хуй! – сказал казак, запихивая в горловину фляги носовой платок, пропитывая его бензином. – Забросать их на хуй бутылками!..

Белосельцев почувствовал, как его отдельная, обреченная на уничтожение жизнь обретает опору, выпадает из лесного животного бега, наполняется человеческим рассудком, ненавистью и желанием дать отпор.

– Спички? – спросил он казака, вытаскивая из кармана свой носовой платок. Свил его жгутом, втиснул в узкое горло фляги. Встряхнул, чувствуя, как просочился бензин. – Спички есть?