Он уходил от фонарей, от измызганного липкого асфальта под кронами голых деревьев, шурша ногами в пахучей влажной листве. Рядом с ним шел человек. Он что-то бормотал, хватался за голову, закрывал руками лицо. То ли плакал, то ли в бессвязной ругани скрежетал зубами. В прогале между деревьями, куда залетел слабый свет улицы, Белосельцев увидел Трибуна. Один, без мегафона, без охраны, он уходил от гиблого места, куда недавно привел толпу, вдохновленную им его певучими, как стихи, речами.

– Это вы? – Белосельцев попытался приблизиться, заглянуть ему в лицо.

– Не подходите!.. – истерически крикнул Трибун. Он заторопился, побежал, криво огибая деревья. Казалось, он хочет убежать в самую глубь, в чащобу, непролазную глушь и там забиться под корягу, под вывернутый корень и сгинуть навек.

Белосельцев вышел к домам, к горящим фонарям. Впереди струился полный огней проспект. Переливался нержавеющей сталью монумент с ракетой. Стука пулеметов не было слышно. Под ногами густо валялись какие-то пакеты, консервные банки, тряпье, будто здесь перевернулась колымага с мусором и хлам засыпал дорогу.

Его нагнала машина реанимации, белая, с красной полосой, фиолетовой мигающей вспышкой. Она издалека надрывно выла. Белосельцев посторонился, пропуская «Скорую помощь». Машина затормозила, задние дверцы приоткрылись и кто-то громко позвал:

– Белосельцев!.. – Из машины выглянул Каретный в белом халате и медицинской шапочке. – Давай сюда, живо!..

Белосельцев запрыгнул в машину. Та рванула, набирая скорость. Она была полна приборов, которые вначале показались медицинским оборудованием. Но они оказались радиостанцией и блоками питания. Тут же сидели двое, тоже в белых халатах. Один держал в кулаке переговорное устройство и повторял:

– Я – Башня! Я – Башня!.. Скопление рассеяно!.. Коробки продолжают работать по толпе!.. Обстановка нормальная!.. Как слышите меня?.. Прием!

Они мчались в машине «Скорой помощи» по проспекту. Белосельцев тупо рассматривал красный крестик, вышитый на белой шапочке Каретного.

Напичканная средствами связи санитарная машина с военными в медицинских халатах мчалась по проспекту Мира, удаляясь от Останкино, рассылая в эфир позывные и коды, выуживая из ночного, изрезанного пулеметами неба боевые команды, перекличку стреляющих транспортеров, голоса штабов и пунктов управления.

Белосельцев, измотанный, потрясенный, сгорбился в углу машины, глядя, как у связиста из-под белой ткани халата выглядывает тугое колено в камуфляже. Прижимая к горлу тангенту, радист монотонно повторял: «Я – Башня!.. Я – Башня!.. Доложите потери!.. «Мимо, за шторкой машины, нарядно сверкал проспект, озарялись витрины гастрономов и универмагов, пылали рекламы и клубилась на тротуарах вечерняя толпа.

– Вот видишь, какая мочиловка вышла! – сокрушался Каретный, слегка приобнимая Белосельцева. – Делали все, чтобы развести конфликтующие стороны… Однако инстинкт толпы, инстинкт раздраженной армии… Все это ужасно!

– Я – Башня!.. Я – Башня!.. – монотонно повторял связист. – Запрашиваю о своих потерях… Как слышите меня?.. Прием!..

Машина, расплескивая бестелесные лиловые брызги, мчалась мимо Рижского вокзала, Крестовского рынка на красный свет. Включая ревун, обгоняла застывшие на светофоре автомобили.

– Я тебя видел в толпе, – продолжал Каретный. – Видел, как на тебя бэтээр попер. Еще бы секунда, и он бы тебе в лоб всадил! Я ему на борт передал приказ не стрелять. Он отвернул, а ты ему вместо «спасибо» корму пощекотал из «макарова»… Все понятно! В такие моменты нервы ни к черту! – Он успокаивал, утешал Белосельцева. А тот, опустошенный, сутулый, не желал ничего понимать. Не испытывал к Каретному ни благодарности, ни вражды, а только чувствовал страшную, тупую усталость, спасительно закупорившую все его мысли и чувства, напустившую в глаза слепую муть, заслонившую зрачки от невыносимых зрелищ.

– Операция вступает в заключительную фазу, – сказал Каретный. – Потерпи. Скоро все завершится. Мы едем к руководству. Тебя желают видеть, немедленно!

Белосельцев не ответил. Не было сил отвечать. Хотелось откинуться к брезентовым, притороченным к стене носилкам и забыться, заснуть.

– Передай на Первый пост, – приказал Каретный связисту. – Мы едем. Пусть в список внесут фамилию – Белосельцев.

Связист переключил частоту. Все тем же монотонным, бесстрастным голосом стал передавать:

– Первый!.. Я – Башня!.. Я – Башня!.. В список на входе внесите фамилию Белосельцев! Как слышите меня?.. Прием!..

И все заглушила сирена. Мелькали в водянистом лиловом свете автомобили, дома, прохожие.

По редким, возникавшим сквозь шторки фрагментам города, по очередности поворотов Белосельцев угадывал, что их машина свернула с проспекта Мира на Садовую, с Садовой на Каретный ряд, оттуда на черные сырые бульвары, пересекла Пушкинскую площадь, Тверскую, задымленную, затуманенную, с редкими шальными автомобилями и молчаливыми, спешащими пешеходами, спускавшимися все в одну сторону – к Моссовету. Домчались до Арбатской площади, развернулись перед Министерством обороны, похожим на раздавленный, с потеками крема торт. Остановились перед цепью автоматчиков.