Белосельцев проводил ее взглядом, вошел в приоткрытую дверь.

Зал был темен, без окон. Полукруглые ряды кресел сходились вниз, к президиуму и трибуне. Повсюду в рядах, на откидных столах, в президиуме были свечи. Горели по одной, по две, окруженные туманными венчиками света. К этим венчикам, озаренные, склонились лица. Мерцали глаза, шевелились губы, люди говорили, дышали, ели. Тут же блестели бутылки, стаканы, была разложена снедь. Раздавался негромкий шелест, гул, ропот и неясные, похожие на всхлипы звуки то ли молитвы, то ли причитаний. Зал был похож на паперть храма, где в ожидании службы собрались богомольцы – женщины, дети, старцы, странники, пришедшие из дальних мест, какие-то закутанные, похожие на нищих мужчины, какие-то женщины, напоминавшие юродивых. Все они в ожидании церковного действа тихо переговаривались, вздыхали, делились друг с другом своими переживаниями, горькими новостями, знамениями. Все чего-то ждали, к чему-то прислушивались, и это что-то, невидимое и огромное, приближалось, давало о себе знать тяжелыми, глухими ударами, от которых сотрясались полы, колыхалось пламя свечей. И казалось, вот-вот откроются в черной стене невидимые врата и кто-то огромный, в слепящих одеждах, войдет и протянет над ними повелевающую грозную длань.

Белосельцев спускался вдоль рядов, от огня к огню, словно кого-то разыскивал. Надеялся на случайную долгожданную встречу.

Женщина, простоволосая, с опавшим платком, гладила по голове тихую белесую девочку, негромко, слезно приговаривала, словно причитала над покойником:

– И зачем же я тебя, родненькая, с собой взяла!.. И зачем, моя кровиночка, дома не оставила!.. Дома-то у нас как хорошо!.. Витечка нас с тобой ждет не дождется!.. У Витечки тетрадочки в портфельчик уложены!.. Витечка тебя буковки писать научит!.. И как же нам было хорошо друг дружку любить и жалеть!.. А теперь что с нами будет, не знаю!.. Уж лучше бы мне одной умереть, а тебя чтоб Боженька спас!..

Она всхлипывала, причитала. Девочка с серьезным видом слушала, смотрела на свечу темными, в обводах, глазами. Танк ударил в стену тяжелым чугунным ядром, наполнил зал колебаниями света и тьмы, медленным рокотом раздвигаемых перекрытий, скрежетом разрываемой и растягиваемой стали.

Белосельцев почувствовал, как в душе его, утомленной и истерзанной за эти дни, то вскипавшей ненавистью, то угасавшей в унынии, начинается тайное, едва ощутимое просветление. Его душа, утратившая веру и смысл, была похожа на обгорелую, попавшую под выстрел птицу. С обожженными крыльями, изломанным клювом она забилась в дупло, без всякой надежды уцелеть и спастись, и, чтобы не попасть живой в жестокие руки охотника, была готова отбиваться до смерти сточенными когтями, остатками опаленных перьев. Но теперь, перед самой погибелью, он вдруг почувствовал, что в душе дрогнула, стала набухать капля света. Кругом было горе, слышались всхлипы и плачи, за стеной перекатывались угрюмые чугунные рокоты, но душа откликалась на это не страхом, а слабым свечением малой капли света, похожей на крохотную каплю росы.

У свечи, укрепленной в пустой бутылке, склонились другие лица, желтоватые, худые: чернобородое с высоким лысеющим лбом, горбоносое и толстогубое, с наивным выражением выпученных глаз, скуластое, степное, с маленькими колючими усиками. Все трое, с депутатскими поблескивающими значками, жевали хлеб, макали его во что-то тягучее, липкое – то ли джем, то ли масло. Их бубнящие тихие голоса доносились до Белосельцева.

– Дали бы хоть автоматы. Я бы на баррикаде смерть принял. А то здесь, как кроликов, перебьют.

– У них приказ нас живьем не брать. Депутатов стрелять на месте. А я нарочно на пальто значок перевесил. Пусть видят, что я их не боюсь.

– Не думали, что его изберем себе на смерть. Я ему поначалу верил, а уж потом понемногу разглядел, что у него рога и копыта.

– Так тебе и надо! Свое получаешь!

– Россию жалко, а не себя! Таких, как мы, много, а Россия единственная!

Снова ударил танк. Снаряд погрузился в глубину дома, взорвался, разрушая вокруг себя этажи. Свеча колыхнулась, и сидящие вокруг нее замолчали. Смотрели, как дрожит язычок огня.

Эти люди были похожи на мучеников за веру, запертых в подземелье, в ожидании часа, когда стражники со щитами и копьями погонят их на арену, и там, среди рева толпы, они примут лютую смерть от диких зверей, разрывающих на куски их слабые тела. Так воспринимал их Белосельцев, проходя мимо их склоненных голов. Капелька света в душе росла, наливалась, и он не мог понять, откуда среди беды и несчастья эта малая капелька, кто ее вбросил в изможденную грудь.

На блюдце, среди потеков воска, горел огарок. Вокруг собрались несколько женщин, обмотанных платками, в напяленных кое-как одежках. Они слушали удары орудий, жались друг к другу. Одна из них, немолодая, с рыжеватыми выщипанными бровями, со следами увядания на красивом сильном лице, сказала:

– Девчата, не сметь унывать!.. Духом не падать!.. А ну запевай!.. – откинулась, набрав воздуха в полную грудь, распахнула платок, чтобы вольнее было дышать, затянула: – Ой цветет калина в поле у ручья!.. Парня молодого полюбила я!.. – Остальные нестройно, приспосабливаясь, пристраиваясь к ее сильному, глубокому голосу, вторили:

– Парня полюбила на свою беду!.. Не могу открыться, слов я не найду!..

В этом оклике «девчата» немолодой, вянущей женщины было нечто трогательное, из ее прежних бедовых времен, из исчезнувшей молодости, но и что-то еще очень русское, древнее, истовое, может быть, от той боярыни, что ехала в розвальнях на последнюю муку, держа в скованных руках горящую свечу. И все здесь собравшиеся напоминали старообрядцев, затворившихся в храме. Завалили входы и окна смольем и дровами, тянут псалмы и молитвы, прежде чем поднесут свечу к бересте, запалят костровище и сгорят в поднебесном огне, воздавая хвалы дивному Богу, на страх и посрамление обступившим церковь гонителям.

Так думал Белосельцев, проходя мимо поющих женщин, чувствуя к ним нежность, свою с ними неодолимую связь. Огненная точка росла в нем, словно рядом с его усталым, неверящим сердцем начинало биться другое – молодое, горячее, верящее.

Он увидел знакомое женское лицо и не сразу узнал его. Красивое, с узким носом, резкими губами, яркими, отражающими свет глазами. «Сажи» – он видел ее в редакции у Клокотова, и то, что он ее узнал, и больная, острая мысль об убитом друге вызвали у Белосельцева желание подойти к ней.