– Отче, вы куда? – Белосельцев поднялся ему навстречу, преграждая путь.

Легкая тень досады промелькнула на лице священника. Он остановился, узнал Белосельцева, досадуя на помеху, хотел его обойти.

– Икона заговорила!.. Кончилась немота!.. Бог снова меня услышал и отозвался!.. Сказал: «Иди!»… И я иду!..

– Туда нельзя!.. Они убьют вас!..

– Бог мне сказал: «Иди!» Я остановлю братоубийство!.. Они не станут стрелять в икону!.. Русские люди больше не будут стрелять друг в друга!.. Богородица нас помирит!..

– Умоляю вас, отче!

– Мне надо идти…

Он сделал маленький шаг в сторону. Обошел Белосельцева. Прохрустел по осколкам стекла. Приблизился к пустым, разбитым дверям. Поднял выше образ. И Белосельцев услышал, как священник запел:

– И да воскреснет Бог, и да расточатся врази его!.. – Держа образ над головой, отец Владимир вышел на солнце, в ветреную пустоту. Ветер подхватил и кинул в сторону его золотую епитрахиль. В ту же сторону распушились и легли его волосы и борода. Он пел, но не было слышно слов, а только протяжные, уносимые ветром звуки.

Удалялся, уменьшался, и солдаты из-за брони транспортеров, и стрелки в бронированных башнях, и омоновцы у гранитного парапета не стреляли. Смотрели, как он идет, весь в лучах, неся над головой икону, будто соты, полные меда.

Белосельцев услышал слабый одинокий выстрел. Не с набережной, не с моста, а с невидимого проспекта, с высоты. Отец Владимир упал. Не сгибаясь, во весь рост, держа на вытянутых руках образ, рухнул на камни. Ветер слабо пошевелил его волосы, приподнял край золотой ленты.

Белосельцев кинулся было к дверям, стремясь к недвижному телу. Но весь Дом, весь разбитый фасад, все окна с колыхавшимися занавесками откликнулись автоматными очередями, одиночными выстрелами, криками тоски и страдания. И в ответ с набережной, с моста, с другой стороны реки ударили пулеметы, автоматы, залязгали пушки боевых машин пехоты. Дом задымился, закудрявился от множества попаданий. Сотни пуль влетели одновременно в подъезд, наполнив холл свистом, визгом, облачками белого праха, угольками загоревшихся ковров. Белосельцев натолкнулся на этот колючий, истребляющий шквал. Остановился, отпрянул. Послал через окно длинную долбящую очередь в перебегавших солдат над головой упавшего на камни священника.

Белосельцев увидел, как на набережную медленно, сохраняя интервалы, выехало пять боевых машин пехоты. Остроконечные, как топорики, с сочным блеском натертых об асфальт гусениц, с длинными, торчащими из башен орудиями. Они остановились напротив Дома. Их пушки не повернулись к фасаду, а остались направленными все в одну сторону, вдоль набережной. Их появление нарушило многомерную картину начинавшегося штурма. Транспортеры прекратили свое продвижение к пандусу. Их пулеметы один за другим, повинуясь неслышным командам, перестали стрелять. Солдаты, перебегавшие цепочкой, снова собрались в тесные группы, спрятались за парапетом набережной. От колонны подошедших боевых машин, напоминавших вереницу плывущих уток, раздались усиленные мегафоном, срываемые ветром слова:

– Прошу прекратить стрельбу!.. С вами говорит командир спецподразделения «Альфа»!.. Прошу прекратить огонь!..

В ответ на это многократно повторяемое предложение, на металлические, дрожащие, как пружины, слова воцарилась тишина. Стало слышно, как сверху опадает ровный гул высокого большого пожара.

– Прошу прекратить огонь и выслать парламентера!.. – взывал мегафон. – Пусть выйдет один человек без оружия для начала переговоров!..

Белосельцев увидел, как от головной машины отделились двое. Направились к Дому осторожные, гибкие, в черной униформе, с выпуклыми бронежилетами и большими, круглыми, как у космонавтов, шлемами. Они шагали не торопясь, не производя руками движений, с автоматами на плечах. Дошли до пандуса, поднялись на ступени, сняли с плеч автоматы и положили их на камни. Отошли на несколько шагов, держа руки на весу, как пингвины крылья, показывая, что у них нет оружия.

Белосельцев встал, оставив в кресле свой автомат. Взбежал по лестнице туда, где на ящике сонно сидел Красный Генерал.

– Товарищ генерал, разрешите выйти навстречу!.. Я их знаю!.. Вел с ними переговоры по приказу Руцкого!.. Разрешите быть парламентером!..

– Пристрелят, как зайца…

– Прошлой ночью по приказу Руцкого я вел переговоры с командиром «Альфы»!.. Сейчас необходимо продолжить переговоры!..

Красный Генерал поднял на него тяжелые глаза. Секунду смотрел, подрагивая седеющими жесткими усами. Белосельцеву казалось, что Красный Генерал подбирает какое-то насмешливое обидное слово, чтобы отослать его обратно на позицию. Но Красный Генерал устало сказал:

– Ступайте… Если что, мы прикроем…

Белосельцев спустился по лестнице. Прошел через холл. Вышел на воздух, чувствуя себя так, словно свалил с плеч огромный, наполненный дымом и кровью мешок.

Он сделал первые шаги, и на голову ему упал ровный, похожий на водопад шум. Посмотрел вверх – Дом горел, по белому фасаду из окон тянулись черные жирные языки, валила копоть, сыпали искры, сквозь дым вылетало грязное мутное пламя. Рев пожара бушевал в небе и вместе с пеплом опадал на набережную.