Белосельцев продрог, отсырел, пропитался мокрым зловонием. Он вдруг почувствовал резкий ожог на плече, острую боль на щеке. Отшатнулся, направил на стену фонарь. Из металлической трубы била горячая, раскаленная струйка, окутанная паром. Сверкала, переливалась, опадала дугой. Поодаль под разными углами били другие струйки. По-видимому, здесь стреляли, пули пробили трубопровод, и кипяток проливался наружу.

Это тоже была преграда, тоже был запретительный знак. Но Белосельцев нагнулся, закрыл руками лицо, прошел сквозь жалящие едкие струйки, лизнувшие его поочередно раскаленными язычками.

Он достиг воздуховода, жестяного объемного короба. И первый его шаг отозвался грохотом, будто он наступил на мину. Луч фонарика заметался среди оцинкованных плоскостей, под подошвами захлопал и раскатисто загрохотал металл, и казалось, что кто-то огромный, невидимый хохочет металлическим ртом, наблюдая, как Белосельцев, лишенный разума, вопреки земному смыслу, движется навстречу собственной смерти.

Но он верил в успех. Над ним сияла мрачная, подземная звезда удачи. Путеводная, она вела его к цели.

Он миновал воздухопровод и очутился в подвале Дома. Было безлюдно, валялись груды тряпья, амуниция, противогазы, похожие на отрубленные очкастые головы. Он приблизился к ступенькам выхода, в приоткрытую дверь увидел коридор, все те же разбросанные мешки и подсумки и двух десантников, стоящих на посту, покуривающих сигареты. Надо было выбраться, войти в Дом, смешаться с наводнившими его солдатами. Слиться с теми, кто рыскал и шарил по кабинетам и коридорам дворца.

Он был уверен, что ему все удастся. Мрачная звезда удачи сияла над ним. Он поступал, почти не думая, по наитию, веря в свой неизменный успех.

Выглянул в коридор и зычно, по-командирски, позвал:

– Сержант!.. Ко мне!.. Быстро!..

Увидел, как разом повернулись к нему лица десантников, как руки легли на автоматные спусковые крючки. Они всматривались в приоткрытую железную дверь. Старались понять, кто их властно окликнул.

– Сержант, кому говорю!.. Быстро ко мне!.. – повторил свой оклик Белосельцев. Он появился в дверях бесстрастно, как свой, как имеющий власть. Шагнул навстречу автоматным стволам. – Я из подразделения спецопераций! Вот мой документ!

Он сунул им под нос целлофанированный пропуск с красной чертой и надписью: Администрация президента. Пока румяные рязанские парняги туповато рассматривали удостоверение, Белосельцев вглядывался в даль коридора, где мелькали солдаты, топали сапоги, доносился близкий звук работавших на улице двигателей.

– Там, в подвале, в районе воздухопровода замечено передвижение вооруженной группы!.. Наши мужики завершают зачистку, возможно, выйдут на вас!.. Не перестреляйте их в темноте!.. Где замкомбата?

Он назвал наугад фамилию, и крепыши в голубых беретах возвратили ему документ, махнули неопределенно вдоль коридора, сделав вид, что знают такого. В штурме участвовало столько разрозненных сил, подразделений, спецчастей, что, возможно, среди них существовал замкомбата с подобной фамилией. Этот гражданский, вылезший из подвала, с красной полоской на пропуске мог быть и впрямь из одного из спецподразделений, шныряющих по разгромленному Дому.

Белосельцев прошагал по коридору, чувствуя, как смотрят ему в спину десантники. Встрял в группу санитаров, заталкивающих вверх по лестнице пустые носилки. Слился со множеством торопливых гражданских и военных людей, наполнивших переходы и лестницы.

Вид оккупированного Дома Советов поразил его. Он помнил первое свое посещение, когда чопорный, респектабельный Дом сиял натертым мрамором, отсвечивал медно-золотыми ручками и панелями, мягко озарялся плафонами в бесконечных, выстланных коврами коридорах. Повсюду степенно и деловито вышагивали именитые, знающие о своей славе и своем значении депутаты. Они входили в бесшумные скоростные лифты, наполняли приемные и гостиные, отражались в зеркалах и витринных окнах, в стеклянных и фарфоровых вазах.

Он помнил недавний осажденный Дом, холодный и темный, напоминающий огромный военный бункер с желтыми огнями свечей, с голубыми скользящими фонарями, которые упирались в лица офицеров, баррикадников, бойцов сопротивления. На всех этих лицах, измученных, небритых, было выражение, какое бывает у людей, готовых дать отпор. Летящий по коридорам сквозняк вместе с запахами лаков и пластиков нес дух ружейной смазки, прелых одежд и сырой земли из соседних улиц и скверов.

Сейчас Дом казался беспомощным большим существом, опрокинутым навзничь, оглушенным, с распоротым нутром, из которого вывалился бесформенный истерзанный ворох, еще недавно бывший сердцем, легкими, кровяными сосудами, сплетением нервных волокон. Все это было изодрано и избито тупым железом, и множество юрких прожорливых тварей копошилось в умерщвленной плоти.