Белосельцев увидел, как дюжие парни в нелепых, не по росту куртках и свитерах пронесли сотника Мороза. Сотник был в сознании, смотрел прямо вверх, борода его из-под наброшенной шинели торчала, как клок рыжего сена, и несущие его парни были казаки его сотни, содравшие погоны и лампасы.

Белосельцев заглядывал в носилки, смотрел на череду раненых мужчин и женщин, надеясь увидеть среди них черноглазую девушку с санитарной сумкой. Но ее не было. Раненых снаружи поджидали белые санитарные машины с фиолетовыми мигалками.

С пандуса в холл вошла группа военных, окруженных кольцом охраны. К дверям подкатили автобусы с занавешенными окнами, похожие на катафалки, которые подъезжают к ритуальным залам. Распорядитель с мегафоном все тем же бодрым, жизнерадостным голосом выкрикнул:

– Руцкой, Хасбулатов!.. Товарищи министры!.. Товарищи руководители штаба обороны!.. На выход, к автобусам!..

Из толпы вышел Руцкой, облаченный в камуфляж, напряженный, картинно разводя плечи, грозно распушив усы и насупив брови. Следом за ним из толпы выбежала, истошно закричала молодая женщина:

– Александр Владимирович, куда же вы!..

Все обернулись на ее надрывный вопль. Бойцы «Альфы» схватили ее за руки, удерживали, а она билась в их крепких руках, среди их сферических марсианских шлемов. Руцкой, не оглядываясь, твердым шагом вышел в двери, и было видно, как его подсаживают в ближний автобус.

Следом прошел Хасбулатов. Он казался очень маленьким, усохшим и пожелтевшим. Был все в том же белом, нечистого цвета плаще. Пока он шел, глядя себе под ноги, Белосельцеву казалось, что Хасбулатов дрожит от холода, который застудил его на всю оставшуюся жизнь, и как бы он потом ни кутался, к каким бы каминам ни присаживался, его уже не оставит озноб, полученный среди стылых камней и стен осажденного Дома.

Прошли министры, и среди них Ачалов, прихрамывая, опираясь на палку. Лицо его было красным, парным, словно его отхлестали в бане веником. Глаза были больные, слезящиеся, и было видно, что он болен. Охрана пыталась проследовать за министрами, но ее оттеснили. Уже безоружные и растерянные, охранники толпились нестройной кучкой, тоскливо глядели вслед уходящим министрам.

Красный Генерал в кожаном пальто и берете шел сутуло и буднично. Морпех сопровождал его. Прежде, чем их разлучили, они обернулись друг к другу, не обнялись, но пожали руки. У Белосельцева вдруг перехватило дыхание, и все поплыло в горячем тумане: толпа, военные, мраморная лестница с красным прогорелым ковром и усатое горбоносое лицо генерала. Чувствуя, что силы его покидают, он отвернулся и уже не видел, как генерал покидает Дом, занимает место в занавешенном похоронном автобусе.

Мимо проходил командир «Альфы», раздраженный, торопливый. Что-то зло втолковывал своему подчиненному. Встретился глазами с Белосельцевым. Прошел было мимо. Остановился. Вернулся, подозвав к себе подчиненного:

– Проводишь этого человека за оцепление! – приказал он. – До моста. Если будет кто приставать – по рукам и по яйцам! – он пошел дальше, туда, где его бойцы сносили в груду разбросанное по этажам оружие и маленький массовик-затейник все выкликал в мегафон бодрые указания.

– Идите! – сказал провожатый из «Альфы», спуская с плеча автомат.

Белосельцев оглядел еще раз переполненный холл, истоптанный мрамор, пустые гильзы и обрывки бинтов. Увидел свое золоченое кресло, в котором сидела, откинувшись, в обморочном состоянии простоволосая женщина и другая махала над ней газетой.

Они вышли из Дома. Ветер с реки ударял в белокаменный фасад, прозрачным холодным потоком возносился вверх, к голубому небу. В этом ветреном голубом небе летали и не могли опуститься змеевидные ленты, кусочки пепла, обрывки бумаги. Выше из окон истекали черные жирные струи копоти, марали и чернили фасад. Еще выше растекалось грязное облако дыма, и сквозь дым метались испуганные птицы. Выше этих птиц, за голубизной, невидимые при свете солнца, блестели светила и звезды, проносились кометы и метеоры, вращались бесчисленные спирали галактик. Белосельцев шел под этими светилами и галактиками, удаляясь от разгоравшегося пожара, и место, где недавно лежал на камнях убитый священник, было теперь пустым.

Они прошли сквозь коридор, выстроенный одинаковыми, в шлемах и бронежилетах, бойцами «Альфы», напоминавшими шахматные фигуры, расставленные на каменной клетчатой доске. Миновали оцепление омоновцев, нетерпеливых, рвущихся к Дому, похожих на собак, которых притравливали на дичь. Протолкались сквозь тесную толпу соглядатаев, среди которых подвыпившие крикливые юнцы размахивали обрывками цепей и железками, выкрикивали брань далекому горящему Дому. Поднялись на мост.

– Дальше идите сами, – сказал провожатый. – Лучше туда! – Он махнул в сторону Поклонной горы и Триумфальной арки. – Там нет оцепления.

Он повернулся и ушел. А Белосельцев остался на мосту, над ветреной блистающей рекой, глядя на белый, с черными полосами Дом, на грязное пламя в окнах, на набережную с боевыми машинами, из которых редко, в разные стороны, уносились трассеры, на просторные марши лестниц, по которым тонкой цепочкой сквозь коридор охранения спускалась вереница покидающих Дом защитников. И это зрелище пожара в центре Москвы, картина огромного свершившегося уничтожения была для Белосельцева Концом Света. Стоя на мосту, он был частью этого Конца Света, нарисованного кем-то на фоне Москвы. Избегнув пули и взрывной волны, не сгорев в ядовитом пожаре, не забитый насмерть толпой, он существовал теперь в мире после его конца. И было странное отчуждение от этого мира, похожее на невесомость, которая, должно быть, возникала у людей после их смерти.