— Я думала, эта книга ей по возрасту, вот почему я на ней остановилась, — говорит Сара.

— А я думал, мы подыскиваем великий еврейский роман. Я выбирал книги классиков еврейской литературы. Но ты отвергаешь всё подряд. И вдобавок предлагаешь «Маленьких женщин». — Он смотрит, как она стоит перед ним, прижимая к себе большую сумку. И тут понимает: ведь этих самых «Маленьких женщин» она, должно быть, читала в свои двенадцать, и умиляется. — Что ж, предпримем еще одну попытку.

Они возвращаются к полкам.

— Вот что нам [116] нужно — Хаим Граде, — радуется она. — Чудесный писатель — «Мамины субботы».

— Ну нет, — говорит Эд.

— Слишком тяжелая?

— Не то слово, тяжелее книги я не знаю. Я даже не смог дочитать ее. Нет, ты скажи, ну почему мы непременно должны подарить ей книгу о Холокосте?

— Я что, хоть слово сказала о Холокосте?

— Все книги, которые ты выбираешь, о Холокосте. Они тебя притягивают, как магнит.

Сара поднимает на него глаза.

— Вот уж нет! Я подыскиваю еврейскую книгу, только и всего.

Они еще с полчаса просматривают полки, спорят. И в конце концов покупают «Дневник Анны Франк» и «Вы, конечно же, шутите, мистер Фейнман» [117] .

Но вот они добрались домой, сбросили сумки на кухонный стол, и Эд говорит:

— Я ни минуты не сомневаюсь, что пригласить меня в Иран этих людей подбил не кто иной, как Генри.

— Да кого он может знать в Иране? — вопрошает Сара.

— Ты лучше скажи, кого он не знает! Он профессиональный…

— Raconteur [118] ?

— Йента. Наверняка встретил кого-то в антикварном магазине или в Ашмоловском музее, в библиотеке Радклиффа [119] , а то и в каком-нибудь обществе. Каких только обществ он ни член. Разговорился с каким-то иранцем и предложил ему меня в качестве докладчика. Нарассказал ему всякой всячины, ну они и занесли меня в свои списки.

— В Иране?

— Почему бы и нет, меня же там читают. — Эд мотается по кухне.

Сара отмахивается от него, варит себе кофе.

— Спорим, он как-то исхитрился выманить у них приглашение.

— Так почему бы тебе не позвонить и не спросить его?

— И не подумаю.

— Почему нет? — спрашивает Сара.

— Да потому что, когда бы я ни позвонил, он впадает в панику: думает, что-то случилось с мамой.

— Что ж, зная тебя, должна сказать, предположение вполне резонное.

— Мог бы и сам раз в кои-то веки позвонить.

Засыпая, Эд мысленно возвращается к этому разговору, и ему снится брат. Он в Оксфордской квартире Генри — темная обивка, разбросанные там и сям книги.

— Генри, — говорит Эд, — ты рассказал про меня персам, и вот они прислали приглашение.

— Дорогой Эд, — говорит Генри. — Это же просто замечательно! — он в своей домашней ало-зеленой куртке типа архалука, в стеганых шлепанцах в тон, на голове феска, с нее свисает золотая кисточка.

— Они тебе шлют письма? Ну ты подумай, совсем, как в «Lettres Persanes» [120] Монтескье. Я тебе не показывал, какое у меня издание «Писем»? Изыск, сплошной изыск. Посмотри на эту гравюру: персы явились ко французскому двору, они пялятся на парижские наряды, на высоченные пудреные прически. Вот одна из таких дам перед дорожным ящичком-секретером, в руке у нее гусиное перо — она пишет письмо в Персию. Подлинный переплет восемнадцатого века. Знаешь, во сколько эта книга мне обошлась? Даже не спрашивай.

— Идет, и не спрошу.

Генри явно разочарован.

— Когда ты едешь?

— Я не поеду в Персию, — оповещает его Эд.

— Но тебя там ждут.

— Ты что, не понимаешь — это опасно. — Эд переходит в наступление. — Там теократия, государством правят исламские абсолютисты.

— Эдуард, тем не менее тебе выпал редкий шанс, мало кому так везет. Подумай только, какую книгу ты бы мог написать. И не просто книгу о них, а книгу для них: «Lettres Persanes» наоборот, книгу, где экзотической персоной станешь ты!