Оставь! Судьбу Мамаева, случайно, не знаешь?

Погиб. На Соловьевской переправе. В атаке. Снайпер его... Верите ли, не баба я, а когда хоронили— начисто исплакался...

Не надо, Соловей. Держись, голубчик. Как-нибудь потом вспомним и помянем. А сейчас... Куда? Налево или направо? Фу, какая темень. А я и фонарик потеряла...

— Обойдется,— уже другим тоном отозвался Соловей.—Тут близко.

Дождь кончился. Ночь была сырой и холодной и казалась бесконечной. На переднем крае теперь стало тихо. Немцы баловались ракетами. Это они любят. Плохо только, что почти после каждой вспышки режет пулемет МГ, а траншея полупрофильная. Впрочем, нам с Соловьем не приходится сгибаться в три погибели — оба ростом не вышли. Соловей предупредительным шепотом:

— Ловчее. Туточки колдобина. Мина давеча брякнулась...

К полуночи позиции немцев точно вымерли: ни выстрела, одни ракеты. Такая тишина означает предельную усталость людей и оружия воюющих сторон. Не знаю, как там себя чувствовали фрицы, но наши, одурманенные внезапным затишьем, засыпали тутже в траншее, стоя в холодной воде. Приходилось будить, увещевать и подбадривать солдат, совсем мне незнакомых. Я принимала роту, которой фактически уже не было. После пятисуточных боев в роте не осталось заместителя и ни одного командира взвода. Три сержанта и пятнадцать рядовых на шесть пулеметов. И это рота!..

Хлюпая по воде, ходили по траншее прибывшие вместе со мной юные сибиряки—командиры стрелковых взводов. Они занимались тем же, чем и я: тормошили свое усталое микровойско. С одним из них я успела накоротке познакомиться. Кажется, славный парень. Растормошил вдруг свой новехонький вещмешок, что-то там отыскал и протянул мне очень мягкое и пушистое, как сибирский котенок.

— Что это?

Безрукавка из козьего пуха. Мама связала на дорогу. Не хотел брать, а вот и пригодилась. Наденьте на гимнастерку. Теплее грелки.

Какая роскошь! — погладила я пуховичок. У меня зуб на зуб от холода не попадал, но принять решительно отказалась.

Ведь не дарю же! На время только! Душу погреть...

А сам?

А сам «с усам»,— улыбнулся мой новый товарищ.— Я ж таежный. Меня холод не берет. Седых моя фамилия. Павлушкой зовут.

Поблагодарив, я тоже назвала свою фамилию и имя, от которых на войне начисто отвыкла. В моей первой дивизии меня окликали просто Чижиком: разведчики так прозвали в самом начале войны. В Сибирской величали по званию или «взводный». Но я этого Павлику, разумеется, не сказала. Какой уж там Чижик, когда тут такие дела...

А положение и впрямь было скверное. Отсыревшие пулеметные ленты намертво удерживали патроны в мокрых гнездах. Протекали сальники. Пулеметные замки и вся подвижная система изнутри покрылись ржавчиной. Нужно было срочно раздобыть сухой ветоши и веретенного спасительного масла. Надо было как-то умудриться просушить ленты. А вычистив и смазав оружие, надежно укрыть его от сырости, которой капризные «максимы» очень боятся — могут отказать в самый неподходящий момент.

И не менее срочно надо было переобуть солдат в сухие портянки и напоить их горячим чаем. Короче: надо было подготовиться к предстоящему бою, и немедленно. Надо!.. Но как? Я даже не знала, есть ли в роте старшина и где его разыскать. И Соловей этого не знал. Не хотелось, очень не хотелось беспокоить комбата, но поневоле пришлось… Я позвонила ему из «норы» командира первой стрелковой роты. Думалось—сейчас получишь: «Сорок мальчиков из-под печки? Я так и знал...» Но комбат Бессонов ответил без нотки насмешки или неудовольствия. Он заверил меня, что уже поручил отыскать старшину в хозвзводе или где он там. И что тот явится незамедлительно со всем необходимым на первый случай. Не утерпев, капитан Бессонов в конце короткого разговора съехидничал:

— Ну так как же, детка? Выходит, я — баба? А? — За что и получил «здоровенного черта». Не обиделся— засмеялся и положил трубку. Ладно, комбат, поживем — разберемся, кто из нас мужчина. А пока— дело, и только дело!..

Николай Пряхин — командир центрального пулеметного расчета, он же сейчас и наводчик,— держится как пограничник на посту. Милый парень. Даже при призрачном свете ракет видно, что очень ясноглазый, как будто бы для него и не было этих страшных бессонных ночей. Честное слово — чудо-богатырь с плаката. Немногословен? «Живы будем — не помрем. А не помрем — отобьемся. Выдюжим».

Вторым номером у Пряхина маленький лупоглазый Митя Шек. Этот заметно сдает: поясной ремень небрежно перекручен, обмотки сползают с худых голеней, как змеиная кожа. Озяб бедный белорусич что кочерыжка,— зубами клацает, шмыгает простуженным .носом, то и дело дует на руки, отогревая пальцы. И дремлет, скользя спиной по осклизлой от сырости тыловой стенке траншеи. Пряхин несильно встряхивает его за мокрый воротник шинели. Митя вздрагивает, открывает один очень круглый глаз и угрожающе лязгает затвором пулемета.

— Оставь,— вполголоса приказывает Пряхин,— наводку собьешь.

Митя успокаивается не сразу. Блажит:

Опять герман? Кляп яму у рот.

Тихо!— увещевает Пряхин. — Шебутной какой. Не смей дрыхнуть, тебе говорят.

Третьим в расчете — пожилой пулеметчик с ласковой фамилией Мамочкин. Он «отдыхает» тут же в траншее в боковой открытой нише, как в посудном шкафу на полке. Как только забился туда, бедняга. Пряхин хотел его разбудить. Я не велела: пусть спит, пока тихо. Такие ниши-полки есть по всей траншее, и в них во время передышки по очереди спят бойцы, если это можно назвать сном.