Мои командиры взводов тоже рвутся в бой. Занятия проводят по-прежнему не так, как бы мне хотелось. Но вроде бы постепенно начинают привыкать к моим требованиям. А я нарочно не ослабляю вожжи: каждый день кого-либо из троих распекаю, разумеется с глазу на глаз, чтобы не уронить их командирский авторитет в глазах подчиненных. Меньше всех достается младшему лейтенанту Сомочкину. Он — молодец; Очень старается. И оказывается, как и я, пишет стихи! Разница в том, что я эту слабость держу в строжайшей тайне, а юный взводный — наоборот, чуть ли не за полы хватает слушателей. Видно, и в самом деле считает себя поэтом. Запалу — хоть отбавляй, хотя стихи — не ахти что.

Долбят ракетные огни

Пригорок буйнотравыя.

Повисли' каски за ремни

На проволоке ржавой...

Спрашиваю его: «А чьи каски-то? Как и зачем они повисли на проволоке?» Отвечает вежливо: «Извините, ничего вы в поэзии не смыслите!» Однажды Вовка Сударушкин, наскоком проверив Хозяйство Сомочкина, остроумно заметил: «Хоть он был и поэт, но оружие содержал в порядке». И» смех и грех.

Взводного Серикова вместе с его не совсем нормальными взаимоотношениями с капитаном Пуховым я передала под личный и каждодневный контроль своего зама — Парфенова, который больше со мной не «сражается», но частенько бывает в мрачном настроении. И однажды мне даже показалось... Я было заподозрила старшину: не он ли снабжает Парфенова «антитрустином» сверх установленной нормы в сто граммов? И тут же пришлось просить прощенья: Василий Иванович разобиделся донельзя. Что ж? Урок полезный: никогда не мешает убедиться в собственной бестактности, чтобы впредь не повторить ошибки.

Наши старательные тактические учения, если честно говорить, нельзя назвать благотворными. Вот мы «выдвинулись на рубеж атаки»: две стрелковые роты «наступают» на третью. «Сорокапятки», изображая артподготовку, тявкают вхолостую. И мы стреляем холостыми. Полежали-—побежали. «Ура! Взяли!» Что? Просто время убили да перемазались в грязи, как черти. Петр I и то веселее играл со своими потешными. Там хоть горшками с пареной репой швырялись...

А между тем сказано, и даже не сказано, а приказано: «Частям, находящимся на передышке, учения проводить в обстановке, максимально приближенной к фронтовой»! И это — необходимость. Две трети личного состава нашего батальона — народ еще не обстрелянный, зеленая молодежь. Солдат надо приучить к густому автоматному огню, который на свежего человека действует ошеломляюще.

В Сибирской дивизии на такой же передышке было иначе. Решительный комбат Батченко, бывало, загонит мои пулеметы на высоту в тылу «наступающих», а стрелков пустит «в атаку» по низине. Мы и ведем огонь боевыми патронами через головы своих — на шестом, безопасном прицеле. Вот это была музыка!..

Я не раз уговаривала комбата Бессонова поступить так же, но он человек дисциплинированный, не решается, ссылаясь на отсутствие приказа. А по-моему, просто осторожничает, опасаясь, как бы мы не перебили своих: отвечает-то в первую очередь он! Но на одном из совещаний в присутствии командира полка все три ротных командира — Игнатюк, Самоваров и Пухов — решительно восстали против учений «по старинке». И подполковник Никитин, подумав самую малость, разрешил сражение с боевыми патронами. Детали обговорили сразу. Подходящей высоты для моих пулеметов окрест не оказалось. И было решено использовать крутой берег нашей речки, через которую в одну ночь проворные полковые саперы соорудили примитивную переправу — лаву в две доски, без перил. (Специально для тренировки.) Единодушно договорились, что сводную роту, из новичков в атаку на левый, не менее крутой берег поведет капитан Пухов. С его разрешения я включила и своих из пополнения во главе с Кузнецовым (взводные мои кидали жребий, кому идти со стрелками). Без пулеметов, конечно: переправа была ненадежной — доски жихали на самой воде, обледенелые, скользкие: ну как утопят — не прикажешь по-чапаевски нырять в ледяную воду!.. Кузнецову было строго-настрого приказано трусоватого Воробьева держать под рукой, чтоб не утонул.

Все двенадцать пулеметов я установила на самом краю берега, на выступающем песчаном козырьке, и лично каждый навела на одинокую сосну, стоявшую на другом берегу, как раз в створе с нашей переправой.

И грянул бой!..

Атакующие по сигналу комбата, как суворовцы, скатывались к воде с крутого берега «на всем» и устремлялись на переправу под прикрытием пулеметного огня. А пулеметы, сведенные на глазок в сосредоточенный веер, ревели, как звери. И сверху было хорошо видно, как неуютно под таким огнем чувствовали себя наступающие: сгибались в три погибели, некоторые ложились на скользкие доски лавы, их поднимали товарищи, а то и просто волоком тащили вперед, освобождая путь другим. Некоторые барахтались в ледяной воде...

Однако все обошлось? никто не утонул, только мой Воробьев до того наглотался воды, что санинструктору пришлось ему оказывать первую помощь как утопленнику. Стрелки нечаянно утопили один огнемет.. Невелика потеря: громоздкий аппарат и в наступательном бою бесполезный — безнадежно устарело это оружие.

Комбат Бессонов был «боем» доволен: «Как на войне!» А замкомбата Кузьмин, не менее довольный, весело крикнул:

— Молодец, пулеметчица! Бей своих, чтоб чужие боялись...

— А вы веселый,— не то одобрил, не то укорил его командир полка.

— Ну как, прижились? — доброжелательно спросил он у меня.

— Так точно, товарищ подполковник!

— Не обижают? Жалоб нет?

Наш командир полка воистину чудак. Какие жалобы? Да я скорее язык проглочу, чем пожалуюсь, да еще и через голову! Только раз пожаловалась по инстанции— на Парфенова, да и то, выходит, зря. Обошлось же. Он уступил, я не придираюсь. Одним словом, ладим. Свары нет — и то уже хорошо.

Наш командир полка не очень-то похож на этакого «дежурного» фронтового «батю» — громкогласного и фальшиво демократичного. Подполковник Никитин — человек образованный, предельно вежливый буквально со всеми и немногословный. Но и мрачным его не назовешь. Полюбовавшись на моего ожившего «утопленника» Воробьева, он добродушно рассмеялся:

— Зеленый, как лягушка!.. А поздравить раба божия с «крещением» — двойной порцией горючего!..

Переодетый старшиной во все сухое и выпивший двести граммов водки (как будто и впрямь заслужил), Воробьев стоял передо мной, уставясь в щелястый пол землянки. От возмущения я не находила слов. Вполнакала его пробирал Василий Иванович.

С чего это ты нырнул? Была такая команда, я тебя спрашиваю?

Спихнули, товарищ старшина...

Спихнули его, скажи на милость! Разлегся поперек дороги... Поблагодари командира взвода, ведь утонул бы, как котенок! Это же надо: на Волге вырос, а плавать не умеет! Ты что — сектант? Баптист?