Тотчасъ посл отъзда Ивана Артамоныча, когда блескъ фонарей его маленькой колясочки еще не усплъ скрыться во мрак августовской ночи, Анна Федоровна тутъ-же на подъзд крпко обняла дочь и со слезами на глазахъ промолвила:

— Счастливица… Знаешь-ли, что твой женихъ иметъ боле двухъ-сотъ тысячъ состоянія? Поздравляю, отъ души поздравляю! Сбылись мои мечты… Мечтала выиграть двсти тысячъ — и почти сбылись мои мечты: дочь выдаю за человка съ состояніемъ въ двсти тысячъ.

— Нтъ, больше… Куда больше двухъ-сотъ тысячъ, отвтилъ пьянымъ заплетающимся языкомъ Емельянъ Васильичъ, котораго окончательно развезло на воздух. — Онъ былъ женатъ на баньщиц Трамбуковой. Она была изъ богатаго купеческаго рода и, кром большаго приданаго, получила еще посл смерти отца половинную долю въ баняхъ на Васильевскомъ острову, эту долю выдалъ ей братъ ея деньгами — и все это она оставила по духовному завщанію Ивану Артамонычу. Надюша! На грудь… Выдешь замужъ — не забудь отца и матери, вспомни, сколько они хлопотали, чтобы поймать теб этого жениха.

— Ты-то ужъ хлопоталъ! Ты только пилъ съ нимъ, какъ послдняя пьявка. Вотъ я…

— А не пей я съ нимъ, онъ въ трезвомъ вид не сдлалъ-бы и предложенія. Не пей я, не пилъ-бы онъ, и ничего этого не вышло-бы…

— Поздравляю, барышня, отъ души поздравляю! — говорила горничная Феня, стоя на подъзд съ оплывшею отъ втра свчкой.

— Сколько онъ теб, Феня, далъ на прощанье? — поинтересовалась Анна Федоровна. — Я видла давеча, что онъ теб что-то сунулъ въ руку, когда ты ему пальто подавала.

— Рублевую бумажку, барыня, дай имъ Богъ. здоровья.

— Видишь, видишь, какой щедрый человкъ! Ну, Надюша, ты будешь, какъ сыръ въ масл кататься, съумй только угождать ему.

— Да, маменька, но онъ ужъ очень старъ для меня, — сказала дочь.

— Что за вздоръ ты городишь. Твой отецъ былъ еще старе, когда я выходила за него замужъ.

— Ну, ужъ это ты врешь! — воскликнулъ Емельянъ Васильичъ.

— Молчите, идолъ! Чмъ-бы поддерживать дочь, а онъ еще расхолаживаетъ ее.

— Да я, мамочка…

— Иди и ложись спать! Пьяница.

— Да вдь я-же для него пилъ.

— Молчи! Смотри подъ ноги-то! А то съ крыльца свалишься. Феня! Поддержи его.

Вошли въ домъ.

— Царицей, царицей будешь жить… повторяла Анна Федоровна, прижимая дочь къ груди.

— Пуще всего мн, маменька, обидно, что онъ и лто хочетъ жить въ этой трущоб, на Петербургской сторон. А мн-бы хотлось въ Павловск…

— Это, матушка, все вздоръ, все вздоръ, все это пустяки. Какъ себя поведешь. Поведешь себя хорошо, съ умомъ и съумешь взять его въ руки, такъ будешь жить и заграницей.

— Но изъ словъ его я замтила, что онъ хочетъ, чтобы жена у него была на манеръ экономки. чтобы и грибы ему солила, чтобы и варенье варила, и настойки настаивала.

— Все это одни разговоры. Ну, настоишь ему какую-нибудь тамъ четверть на рябин, велишь кухарк сварить банку яблочнаго варенья.

— Да вдь и вы, маменька, толковали въ этомъ-же смысл.

— Подходъ къ сердцу, подходъ — и больше ничего. Вотъ на эту-то удочку онъ и поддался. Ахъ, Надюша! Дай еще разъ тебя поцловать. Поздравляю, другъ мой.

Послдовали опять объятія.

— Дай и мн, Надюша… сказалъ отецъ.

— Ахъ, папенька! Да у васъ губы пьяныя и мокрыя. Отстаньте, пожалуйста!

— Ну, Емельянъ Васильичъ, раскошеливайся! Теперь ужъ надо на славу его ужиномъ кормить, обратилась Анна Федоровна къ мужу.

— Да ужъ въ грязь лицомъ не ударимъ. Въ крайнемъ случа можно билетъ Дворянскаго банка заложить. Онъ очень грибы любитъ. Завтра онъ прідетъ вечеромъ — вотъ ты ему грибы въ сметан къ ужину и закати.

— Что грибы! Тутъ нужно и телячьи котлеты. Да привези ты изъ города закусокъ хорошихъ побольше.

— Это все будетъ. А ты грибы… Котлеты котлетами, а грибы грибами. А ты, Надюша, скажешь, что сама ходила въ лсъ и собирала.

— Да вдь посл этого такъ пріучишь, что онъ, и женившись, будетъ меня въ лсъ за грибами посылать, отвчала дочь.

— Полно, полно, милая. Ты теперь-то будь къ нему ласкова и предупредительна. Ласковое телятко двухъ матокъ сосетъ. Вдь вотъ завтра онъ уже долженъ, какъ помолвленный женихъ, пріхать съ подаркомъ.

— Посмотримъ, что отвалитъ! крикнула Анна Федоровна.