– Что такое с Катериной Сергевной? Что-нибудь серьезное?

– А… Тебе сказали… Тебе что сказали?

– Что она нездорова… Что с нею, скажи, пожалуйста? Ты в самом деле обеспокоен… Может быть, надо съездить куда-нибудь… За доктором, что ли?

– Нет, нет, это просто – нервы!.. Ах, нервы, нервы, нервы!

Николай Алексеевич говорил все время вполголоса, точно боялся кого-нибудь обеспокоить, а последнее восклицание произнес еще тише, но вместе с тем с нескрываемым воплем отчаяния и схватился обеими руками за голову. Лицо его было бледно, губы нервно, подергивались. Рачеев никогда еще не видел его таким.

– Скажи мне, Дмитрий Петрович, зачем существуют нервы? – спросил он, остановившись перед Рачеевым и глядя на него в упор с таким видом, будто ждал от него решения важнейшего жизненного вопроса.

Рачеев улыбнулся. Он понял, что у Баклановых произошла какая-нибудь обычная супружеская сцена, и попытался успокоить приятеля, взяв его за руку и посадив на диване рядом с собой.

– В наших местах они существуют затем, чтобы воспринимать впечатления и делать другие вещи, прописанные в физиологиях, а в Петербурге, Николай Алексеич, затем, чтоб портить жизнь очень милым и почтенным людям! – сказал он мягким голосом, с дружелюбной улыбкой.

– Да, это правда, это правда! – воскликнул Бакланов с закрытыми глазами.

– Но мне кажется, если люди дадут себе слово смотреть на пустяки как на пустяки, то это значительно улучшит их участь.

– Слишком много пустяков! Вся жизнь состоит из пустяков! Вся! – прежним тоном воскликнул Бакланов. – А впрочем, – прибавил он, повернув свое лицо к Дмитрию Петровичу и стараясь улыбнуться, – ты не обращай на меня внимания. Я думаю, тебе даже не понятно такое состояние… Оно приходит и проходит без причины… Сейчас будем обедать, Дмитрий Петрович!

– А Катерина Сергевна будет… здорова? – спросил Рачеев с легкой усмешкой.

– Это как бог даст!

– Я ее буду лечить!

На пороге появилась горничная и сообщила, что "барыня просят обедать".

Бакланов встал и направился было к двери, но вдруг вернулся, снял туфли и надел сапоги, а затем они пошли в столовую.

Катерина Сергеевна встретила Рачеева равнодушным взглядом, формально подала руку и ничего не ответила на его приветствие. Лиза поклонилась ему издали молча и сейчас же опустила глаза. Таня сидела между нею и матерью скромно и ни одним движением не протестовала против того, что няня подвязывала ей салфетку. Бакланов налил две рюмки водки и поставил одну перед Рачеевым.

"Право же, они все способны просидеть весь обед молча, словно семейство глухонемых", – подумал Рачеев и решил упорно делать вид и вести себя так, как будто не замечает общего настроения.

– Сегодня я был героем одного приключения! – сказал он. – Приключения почти романического свойства!

– А! – произнес Бакланов, и все остальные ответили ему глубоким молчанием.

Но Рачеев решился растормошить их во что бы то ни стало. Он продолжал:

– И я готов держать пари, что вы ни за что не угадаете, где я был!.. Вот угадайте, Катерина Сергевна!

Это было слишком рискованное обращение. Бакланов тревожно поднял на него глаза, а Лиза, слегка покраснев, украдкой посмотрела на Катерину Сергеевну.

– Я вообще не отгадчица! – ровным тоном, очевидно стараясь сдержать злость и не дрогнуть, ответила Катерина Сергеевна.

– В таком случае я расскажу вам. Представьте себе, сегодня я получаю записку такого интригующего содержания…

Рачеев рассказывал все подробно, не торопясь и при этом исправно ел. Он дошел до того момента, когда незнакомка оказывается Зоей Федоровной. Бакланов произносит: "А!" Катерина Сергеевна делает презрительную гримасу, Лиза просто молчит. Рачеев начинает излагать речи Мамурина. Николай Алексеевич говорит: "Да, он всегда был шутом!" Лицо Катерины Сергеевны выражает удвоенное презрение, Лиза внимательно слушает, но все-таки молчит. Подают кофе и наливают ему и Бакланову. Он кончил свой рассказ, доведя его до появления Матрешкина включительно. Катерина Сергеевна встает и говорит все тем же ровным тоном, придерживая рукой левый висок:

– Вы меня извините… У меня голова болит.

И уходит. Он осматривается: Лизы и Тани уже нет в столовой, они ускользнули незаметно. Тогда он начинает понимать, что лечение его оказалось недействительным, и ему кажется, что его рассказ, занявший весь обед, причем он один говорил, а все другие молчали, был очень глупым предприятием. Он усердно мешает ложечкой кофе и теперь уже сам молчит, предоставляя хозяину занимать его.

Беседа их была ленивой и несвязной. Ни на чем не могли надолго остановиться. Бакланов был рассеян, часто не слышал вопроса и отвечад невпопад. Он имел вид человека, связанного по рукам и ногам.

Когда пробило семь часов, Рачеев сказал:

– Не пора ли нам? Ты говорил мне, что у Высоцкой собираются очень рано!

– Да… Да… Я сейчас… Погоди минуту!.. – дрожащим голосом промолвил Бакланов и почему-то на цыпочках пошел в спальню. Он долго не возвращался. Минут через двадцать он вышел в черном сюртуке и в свежем воротничке, но лицо у него было расстроенное и бледное.

– Едем, я готов! – промолвил он, торопливо надевая пальто, которое подавала ему горничная, и стремительно направляясь к выходу, словно он боялся, чтобы его не остановили, не позвали обратно.