Теперь разговор шел о картине одного художника, которая еще только писалась в мастерской, но о ней уже много говорили в городе, а кто; видел ее, восторгался. Мамурин сообщил, что собирается писать о ней в "Нашем веке" и потому подробно изучил ее: Зебров красноречиво и горячо доказывал ему, что этого нельзя делать, "ибо, – говорил он, – картина, как и поэма, лишь с того момента становится общественным достоянием, когда предоставлена всей публике. Это значит, наступило мгновение, когда сам художник сознал зрелость своего произведения и сказал: приходите и любуйтесь! Пока она в мастерской, это святая святых, это тайна, которую разглашать – преступно!.."

– Э-э… да-а… И часто бывает так, – скрипел Двойников, – что кричали-кричали о картине, а смотришь, она оказалась – сущая дрянь!..

Бакланов и Мамурин вступились за художника, о котором шла речь, доказывая, что его картина не может быть плохой.

– Э-э… Вот я весной, когда окончу работу для выставки, примусь за новый сюжет…

Он собирался излагать свой новый сюжет, но в это время вошла хозяйка и все, точно позабыв о художнике, обратились к ней с укором по поводу того, что она так надолго оставляет их.

– Это безбожно, Евгения Константиновна! – сказал Бакланов. – Мы, по крайней мере я, приходим сюда единственно затем, чтобы наслаждаться вашим очаровательным обществом, а вы лишаете нас его…

– Да! – подхватил Мамурин. – Я у вас набираюсь энергии, которой мне хватает на четыре фельетона… Покидая нас, вы лишаете меня заработка, насущного хлеба…

– Господа, простите! Я была занята двумя очень серьезными, вещами…

– Какими? Какими?

– Сперва Дмитрием Петровичем, потом хозяйством…

Рачеев нашел своевременным присоединиться к другим. Он подошел к Бакланову и занял место около него. Бакланов сейчас же начал рекомендовать его своим собеседникам.

– Вы, господа, остерегайтесь его. Он семь лет сидел безвыездно в деревне, а теперь приехал для исследования Петербурга, – что и как в нем обстоит. Ничего не пропускает, вникает в каждую мелочь. Это ревизор от деревни…

Рачеев посмотрел на него вопросительным взглядом, к чему, мол, ты несешь этот вздор. Но реплика Бакланова вызвала оживленный разговор о деревне. Зебров определил семилетнее безвыездное житье в деревне как добровольное заточение в каменной башне. Бакланов горячо вступился за деревню и даже высказал мысль, что, не будь он связан семьей, он давно покинул бы Петербург. Мамурин сказал: "Господа, я избираю середину: деревня превосходная вещь, это неоспоримо, но я буду жить в столице!" Двойников почему-то стал перечислять, в каких деревенских храмах есть иконы его письма и закончил: "Э-э… Нет, деревня – великое дело! Я родился и вырос в деревне!.."

– Да, и это единственное обстоятельство, которое может оправдать ее существование! – заметил Зебров не без ядовитости.

Все улыбнулись, но Двойников не понял насмешки и сказал очень серьезно:

– Именно так!

Разговор на тему о деревне продолжался и за чаем, который принесли сюда, но во все продолжение его молчали двое – хозяйка и Рачеев.

– Что же вы не выскажете своего мнения, Дмитрий Петрович? – спросила, наконец, его Евгения Константиновна. – Вы – самый компетентный человек в этом вопросе?

– Что же я могу сказать? – ответил Рачеев. – Я живу в деревне, живу по своей воле и испытываю большое удовольствие! Кажется, это достаточно говорит о моем мнении!..

– О, да! Это правда! – согласилась Высоцкая.

Требуя от своих гостей, чтобы они приходили пораньше, Евгения Константиновна не любила, чтобы у нее слишком засиживались. Поэтому Бакланов, а за ним и Рачеев стали прощаться в одиннадцать часов.

– Так я надеюсь, Дмитрий Петрович, что мы узнаем друг друга поближе! – сказала ему хозяйка на прощанье. – В другой раз у меня будет, быть может, людней. Сегодня у меня оказалось мало друзей…

– Истинных друзей вообще мало! – с улыбкой вставил Бакланов.

Высоцкая кивнула ему головой, но продолжала, обращаясь к Рачееву:

– Я буду также рада видеть вас у себя как-нибудь утром… В воскресенье часов в двенадцать я дома…

– Я непременно буду у вас! – ответил Рачеев, пожимая ее руку.

– Кстати, мне надо посоветоваться с вами об одном моем маленьком предприятии… Вы позволите?

– Если могу оказаться полезным!..

– О, я знаю это предприятие! Евгения Константиновна выпускает в свет книжки для народа… Она не сидит сложа руки… И даже сделала честь одному моему маленькому творению…

"Книжки для народа?! Гм!.." – подумал Рачеев и тут же пожалел о том, что это сведение чуть-чуть как будто испортило то безусловно хорошее впечатление, какое произвела на него Высоцкая…

Бакланов поцеловал у нее руку, Рачеев воздержался от этого. Они вышли на улицу.

– Ну, что? Какова? – спросил Бакланов, когда они шли по панели. – Не правда ли, дивная женщина? А?

– Это ты в каком смысле и отношении?

– Во всех смыслах и отношениях! – восторженно заявил Бакланов. – Во-первых – красива и мила!