Советскую власть в Кермине мы только-только начинали уста­навливать.

И за чашкой остуженного чая «яхна» Микаил-ага рассказал историю, которую он иронически назвал: «О парижской шансонет­ке, гаремных тайнах и девочке с голубым бантом».

На взгляд господин бек — грозный лев,

но воздай ему хвалу, и он уподобится мягкому шелку.

Феридун

Красота лица и красота голоса, каж­дая в отдельности,

увлекает сердца. Когда же обе красоты вместе, трудно

прихо­дится обладающему нежным сердцем.

Джами

Ординарец с неумытым лицом в разводах пота и грязи, но под­тянутый, бодрый, с грохотом распахнул дверь и доложил, почти крича:

— Товарищ комиссар, там до вас комэск «три» рвется!

— Сказано — никого не пускать! Занят, Микола! Донесение пишу.

— Дык я ж говорю: комэск «три» до вас! Хы! Странное это было «хы». Многозначительное.

Комиссар невольно поднял набрякшее из-за бессонных ночей лицо от бумаг. Физиономия Миколы сняла и светилась белизной полоски отличных, на подбор, зубов. Сиять бойцу сегодня полага­лось. Эмирское воинство разгромлено, потери малые. Успех пол­ный. Обоз с бухарской казной захвачен, последних сарбазов вроде окончательно рассеяли, разогнали. Интернациональный долг вы­полнен. Теперь уж деспотия пала окончательно и навеки. Бухар­ские трудящиеся свободны. Да и гражданской войне конец близок.

Сияй, Микола, батрак с Харьковщины — боец кавалерийского полка! Микола и сиял, но подозрительным каким-то сиянием.

— Ты чего так «хыкаешь»? — насторожился комиссар.

— Хы! Да там дивчина.

— Дивчина?

— Гарна дивчина! Вот такусенька, с бантом. И мамаша с ней.

— Не понимаю!

— Хы! Комэск «три» мамашу с дочкой привел. Хы! Все эдак каблуками стук-стук да шпорами трень-брень, да руку вот так, кренделем. И все — «пожалуйте!», «Не угодно ли!» И не матюкается.

— Кто-о-о?

— Да я говорю — комэск «три». Дамским угодником выкама­ривается.

— Разговорчики!

Ничего больше не оставалось, как прикрикнуть на ликоваввегв Миколу и приказать впустить комзска «три».

Голова комиссара уткнулась в донесение. И не потому, что предстоял трудный разговор. Для разговора с командиром треть­его эскадрона Осипом Гальченко вообще требовалось и терпение и умение. Воевал он отлично еще со времен первой империалисти­ческой. Тогда он рубал гадов фрицев и австрияков, а теперь гадов беляков и басмачей. Он знал, что надо давить империа­листов помещиков и буржуев и всю их свору. Коль война, так по-военному. А вот дисциплину понимал Осип Гальченко по-сво­ему. В его третьем эскадроне и пикнуть никто не смел. Зато сам дисциплины не признавал. За самовольнические и анархистские выходки уже два раза у Осипа Гальченко эскадрон отбирали и давали ему взвод.

Малиновый звон шпор, возгласы «пожалуйте, пожалуйте!» возвестили о появлении комэска «три» Гальченко, и комиссар под­нялся из-за стола.

Он стоял, опершись руками о шершавые, плохо вытесанные доски стола, и смотрел на зрелище поистине удивительное. Закоп­ченные стены, покосившиеся двери, побитые стекла и посреди всего этого убожества, паутины, пыли — нечто сказочное, ошелом­ляющее.

Толстощекий, обваренный солнцем, цвета жженого кирпича, усатый, бровастый комэск «три» Осип Гальченко выглядел вели­колепно. Лихо сдвинутая краснозвездная буденовка едва не упиралась в почерневший от времени и копоти потолок, на гли­няном полу колоннами утвердились начищенные до блеска сапоги, над которыми крыльями развернулись широченные, что твои запорожские шаровары, варшавского малинового сукна галифе. И гимнастерка с синими кавалерийскими «разговорами» была на­глаженной, а подшитый воротничок сверкал белизной, и все ремни портупеи поблескивали, натертые ружейным маслом, судя по резкому запаху. А уж эфес золотого наградного оружия с золоты­ми кистями так и сиял.