Шрифт:
Чем выше красуется, тем ниже падать.
Амин Бухари
Что ты сравниваешь мою девушку с луною?
На щечках моей милой нет пятен.
И лицо ее никогда не бывает на ущербе.
Бестани
Прибежал Молиар, встрепанный, нетерпеливый. Его физиономия с круглой бородкой, круглыми щеками, круглыми глазами-вишнями излучала тайну. Он и начал загадочно:
— Мир наполнен непонятным. И все: солнце, луна, звезды — неясно... Все, боже правый, исходит из Египта...
— Короче, сын греха! — спокойно и властно остановил его, поглаживая свою ассирийскую бороду, Мирза Джалал Файзов. Больше чем когда-либо он походил сейчас своим спокоиствиеы и величием на изваяние ассиро-вавилонских царей. — Ближе к делу, почтенный.
Они сидели в малой ишанской михманхане, в доме ишана чуянтепинского Зухура Аляддина. Их приняли по всем законам гостеприимства. Стеганые подстилки оказались мягкими и чистыми, лепешки белыми и горячими, только что из тандыра, чай наваристым.
Хозяин михманханы — он назвался родичем ишана Зухура — хлопотал у дастархана. Это был вкрадчивый, невзрачный человек с заросшим лицом, неряшливый. Про таких говорят: «Собачью шкуру на лицо натянул». О том, что он принадлежит к духовному сословию, говорила его белая чалма. Посуетившись и попотчевав гостей пловом, он ушел и больше не вернулся. За дверями все время что-то шуршало и двигалось, со двора доносились голоса. Ишикоч не выдержал и, оставив в чашке ширчай нетронутым, выскользнул из михманханы.
Пропадал он долго, вернулся солидно, вразвалку, переполненный новостями, и долго не мог приступить к рассказу. Обидное слово Мирза Джалала Файзова нисколько его не задело. И, хихикнув, он ошеломил его:
— Ее там, в хлеву, нет! — захлебнулся он от важности.— И хлева нет. Сломали хлев. Убрали глину. Подмели пыль. Чисто там, боже правый!
— Нет? Дьявольщина, — упавшим голосом чертыхнулся домулла. Он не сказал больше ничего, и это русское «Боже правый!» не резануло ухо, так велико было его разочарование.
Иначе реагировал на это Мирза Джалал. Он словно обрадовался .С шумом выдохнул из груди воздух, и на лице его появилось довольное выражение.
— Нет её? — бормотал он. — Что ж, теперь можно и в Самарканд.
Мирза Джалал терпеть не мог путешествий, приключений. Он любнл посидеть спокойно за низеньким резным столиком в своей михманхане и полистать старинные рукописи. А ему приходилось путешествовать, испытывать самые неприятные приключения, участвовать в самых неприятных событиях... И сейчас он просто обрадовался: оказывается, приключение не состоялось, событие не произошло и представилась возможность не торопясь и спокойно пропутешествовать домой в Самарканд к столику, к рукописям, к столь излюбленному уюту усадьбы в винограднике на ургутской дороге.
Но неуемный Ишикоч любил устраивать маленькие неприятности своим друзьям. Он хихикнул:
— Ее нет в хлеву… Уже нет, боже мой, и другой... этой Ульсун-ой нет.
Домулла вскочил.
— Увезли? Спрятали?
— Которая постарше, той нет, увезли в Пенджикент, а та, другая, здесь, в кишлаке... — выпалил маленький самаркандец. И он побежал неслышно по паласу в своих мягких ичигах, так же неслышно приоткрыл двери. Казалось, он хочет кого-то впустить, чуть ли не саму несчастную узницу. Но нет, он лишь постоял на пороге и послушал. Затем беззвучно пробежал назад и, усевшись между домуллой и Мирза Джалалом, быстро зажужжал: