Шрифт:
— Коля, письма, — негромко сказал отец.
Он даже не обернулся.
Ловя здесь и там отдельные разборчивые слова, он наскоро пробежал всю рукопись, и то, что он прочитал, изумило его. Строфы, над разгадкой которых он работал с таким упрямством, были набросаны здесь в простом, незашифрованном виде. Он узнавал слова, находил рифмы, угадывал целые строки. Судя по первой строфе, можно было принять эти стихи за вариант «Героя», — он встретился с ней как со старой знакомой:
Сей муж судьбы, сей странник бранный, Пред кем унизились цари, Сей всадник, папою венчанный, Исчезнувший, как тень зари, Измучен казнию покоя, Осмеян прозвищем героя, Он угасает недвижим, Плащом закрывшись боевым.Ключ был верен. Единственное, неоспоримое доказательство, о котором Бауэр говорил на докладе, было найдено. Этот листок, с портретом Вольтера, с набегающими друг на друга словами, с быстрыми вычерками, был черновик десятой, сожженной главы «Евгения Онегина».
Знал ли Бауэр о том, что этот листок был в его архиве? Да и был ли? Все подозрения снова ему представились. Но сейчас не до того было! Новые строфы Пушкина, еще никому в целом свете не известные, еще не прочтенные ничьими глазами, были перед ним, и он ни о чем другом и не мог и не хотел думать.
Имена — вот что было труднее всего! Но одно из них он вдруг разгадал — все сошлось, и размер и рифма.
Читал свои ноэли Пушкин, Меланхолический…И дальше шла закорюка. Но он продолжал читать:
Якушкин, Казалось, молча обнажал Цареубийственный кинжал.Декабристы. Старик был прав. Какова голова!
Трубачевский бросил лупу. Книга была готова. «Пушкин и декабристы». Двадцать пять печатных листов, нечего было краснеть — он сказал Неворожину правду.
Он вздохнул открытым ртом, ему стало холодно от восторга. Он приложит автографы, пусть все видят, что он сделал. Он докажет, что Пушкин был вдесятеро ближе к декабристам, чем это принято думать. В предисловии он расскажет историю своего открытия. Все — начиная с шифрованной рукописи и кончая этим листком, который он нашел…
Он вдруг задумался. Листок был найден в кармане чужого пальто. Но Неворожин служит в «Международной книге». Может быть, он купил этот листок для антиквариата? Или для себя? Может быть, он сам собирает старинные рукописи?
«Как мог я решиться на это? — с изумлением спросил себя Трубачевский. — Я просто украл его. И Неворожин догадается — нельзя не догадаться. Он явится ко мне, — Трубачевский с ужасом взглянул на часы, — и прямо в глаза скажет, что я — вор! Что я ему отвечу?»
Он схватился за голову и встал. Вот что: нужно бежать к старику. Нужно все рассказать. Нужно узнать, какие бумаги пропали из пушкинского бюро в тот день, когда он явился к Бауэру со своим открытием. Нужно просто увидеть его — и тогда все станет ясно.
Он оделся, вышел в столовую. Отец взглянул на него и выронил газету.
— Папа, у меня такой вид, потому что я не спал, — сказал он поспешно, — пожалуйста, папа, если ко мне придут, ты скажешь, что я поздно вернусь и чтобы не ждали.
Он выпил стакан холодного чаю и с отвращением съел бутерброд.
Шел дождь, не очень сильный, но прохожие толпились в подъездах, извозчики, которых в ту пору было еще много, подняли верхи и покрылись поверх армяков мешками. Трубачевский не стал пережидать. Весь мокрый, в мокром макинтоше, в надвинутой на уши кепке, он добрался, прыгая через лужи, до улицы Красных зорь и до знакомого дома.
Он позвонил, постучал, все не открывали. Потом Машенька открыла, и едва войдя, едва взглянув ка нее, он понял, что случилось несчастье.
— Машенька…
— Ш-ш, у нас Федоров, — сказала она шепотом, и Трубачевский сейчас же догадался, что это врач и что Бауэру плохо.
— Сергей Иванович? — тоже шепотом спросил он.
— Ему выкачивание делают, и сейчас сестра вышла и сказала, что показалась кровь.
У нее губы задрожали, и Трубачевский испугался, что сейчас она заплачет.