Положение «Сибирякова» несколько улучшилось, когда судно оказалось в пределах видимости острова Малый Таймыр у восточного входа в пролив Вилькицкого. Правда, окружающая ледовая обстановка напомнила Визе запись в журнале Василия Прончищева, наблюдавшего в этих же местах «самые глухие льды, которым и конца видать не могли». Казалось, за два столетия здесь ничего не изменилось, тем не менее прогноз ледовой обстановки предупреждал: летом 1932 года «…в западной и в особенности северо-западной части моря Лаптевых вероятны скопления льда, местами тяжелого».

По первоначальному плану предполагалось также с севера обойти и Новосибирские острова в напрасной попытке попутно разрешить и проблему «Земли Санникова», на протяжении более века дразнившей воображение полярных исследователей. О ней совсем недавно при встрече с сибиряковцами вспоминал Ушаков. Несмотря на повышенный расход угля в тяжелых льдах, скрепя сердце Шмидт дал согласие на проведение гидрологических станций через каждые сорок миль. Из-за льда на первые 360 миль в море Лаптевых понадобилось девять суток.

Участникам похода эти места запомнились еще странным молчанием эфира, который умолк наглухо и надолго, по крайней мере, для ближайших станций. Зато 25 августа радисты перехватили переговоры Евгенова с судами Особой Северо-Восточной экспедиции, находившимися у Колючинской губы (примерно в 400 километрах от устья Колымы). Из них стало известно о тяжелейшей ледовой обстановке в Чукотском море и приказе ледорезу «Литке» воздержаться от похода к Лене, где он должен был принять под ледовую проводку речные пароходы на Колыму. Чудеса в эфире продолжались и дальше — радисты «Сибирякова» переговаривались с рыболовецкими тральщиками, а ближайшая станция на Большом Ляховском в Ново-Сибирском архипелаге, откуда сибиряковцы надеялись получить информацию о ледовой обстановке, словно пропала.

Пока молчала и радиостанция строящейся «полярки» в бухте Тикси в дельте Лены. Зато сама река с каждым днем все больше напоминала о себе то стволами плавучего леса (плавника), то нарастанием бурого торфяного настоя в морской воде и, соответственно, падением солености во взятых пробах на гидрологических станциях. Только вечером 26 августа услышали морзянку радиста из Тикси с воплями «Всем, всем, слушайте меня…». В течение двух недель он безуспешно пытался связаться с соседним Булуном в низовьях реки. На радостях радист Тикси выразил готовность работать каждый час, что Кренкель объяснил по-своему: «Застоялся, малый, пальцы, похоже, зудят…»

Тикси сообщила, что караван речных судов (которым предстояло добираться до Колымы) привез для «Сибирякова» 250 тонн угля с местных шахт из Сангар-Хая (помимо заготовленного местного плавника на топливо) — топлива теперь хватало до Тихого океана, но заход за ним становился необходимостью. Правда, Визе показалось, что глубины в бухте Тикси — не для «Сибирякова», но его доводы Воронин парировал неотразимым аргументом: «Уголь есть — так и глубины будут достаточные». Хотя и ученый, и моряк впервые оказались в этой части Арктики, победила логика старого морехода, поначалу удивившая руководство экспедиции.

В ночь на 27 августа «Сибиряков» входил в бухту Тикси. Визе отметил, что «…небо было ясное, но нам, пришедшим из высоких широт Арктики, оно казалось темным. Невысоко над горизонтом ярко светилась Венера — первая звезда, которую мы видели по выходе из Архангельска. С берега дул легкий, удивительно теплый ветер, доносивший до нас запах тундры. В полночь термометр, подвешенный на крыше штурманской рубки, показывал + 9,4°» (1946, с. 110). Определенно в этих строках уже сказалась усталость за месяц похода, развивавшегося пока в пределах намеченного плана.

Баржа с углем и грузчиками уже дожидалась сибиряковцев, причем ее прибуксировала знаменитая «Лена» — первый пароход, пришедший сюда с запада еще в 1878 году, сопровождая знаменитую «Вегу» А. Э. Норденшельда. Несмотря на почтенный возраст, пароходик находился в приличном состоянии, обслуживая перевозки по Лене на протяжении полувека. Это была памятная встреча первопроходцев, свидетельство эстафеты поколений полярных исследований.

Определенно для Шмидта поход «Сибирякова» был не просто проведением интереснейшего (и, несомненно, опасного) научно-производственного эксперимента, одного из многих в той первой сталинской пятилетке и не последнего для самого Шмидта. Одновременно он набирался опыта руководящей деятельности в новой для него части Арктики, но не только. Как показало ближайшее будущее, это была еще и рекогносцировка будущего обширного и сурового (точнее — экстремального) поля деятельности. Об этом свидетельствуют события в бухте Тикси.

Пока грузчики наполняли топливом с баржи угольные ямы на «Сибирякове», Шмидт привел своих людей на постройку будущей полярной станции, благо среди будущих зимовщиков оказался участник экспедиции 1930 года на «Седове» топограф Войцеховский. «Дружно принявшись, коллектив сибиряковцев проработал весь день, — описал этот научный аврал Громов. — Шмидт, Визе наравне с другими таскали кирпичи, дрова, возили землю, прибивали обшивку стен и настилали полы. Вечером, в совершенно еще пустой комнате радиостанции был устроен торжественный ужин. Причин для празднования было много: открывался новый научный форпост на далеком берегу Ледовитого океана, исполнился месяц, как «Сибиряков» оторвался от пристани в Архангельске… На столе было все, чем богаты зимовщики, — консервы, коньяк и великолепная жирная рыба муксун.