Если большая часть научного персонала, включая перечисленных специалистов, пока находилась на уровне сбора и накопления необходимой информации, то Визе уже приходилось использовать ее для подтверждения того самого прогноза, над составлением которого он ломал голову еще в Ленинграде в ВАИ. Это ставило его в особое положение. Практически любой участник похода претендовал на то, чтобы оценить результаты его деятельности простым взглядом, не покидая палубы, нередко не стесняясь в критике. При этом ученому приходилось работать на опережение. Например, на подходах к Диксону он уже пытался подготовить рекомендации о путях, ведущих из Карского моря в море Лаптевых. Ему пришлось пользоваться скудной информацией, поступавшей с острова Домашний — от экспедиции, высаженной там с «Седова» два года назад. Судя по этим сообщениям, Северная Земля оказалась прорезанной по крайней мере двумя проливами, не считая пролива Вилькицкого, отделявшего ее от материка. Внимание ученого также привлекли сообщения первопроходцев о больших пространствах открытой воды у северных пределов архипелага. Очевидно, воспользоваться этой информацией можно было лишь после встречи с первыми обитателями архипелага, до которых еще требовалось добраться.

О приближении к острову Диксон возвестило появление на горизонте тонкого силуэта 110-метровой радиомачты одной из старейших (с 1915 года) полярных станций. Здесь «Сибирякова» догнал ледокольный пароход «Русанов»(капитан Ерохин) с экспедицией Самойловича. Он направлялся к мысу Челюскина для постройки там полярной станции, и с ним плыл пароход-уголыцик, пополнивший бункера судна Воронина, порядком опустевшие.

Корреспондент «Известий» Борис Громов оставил следующее описание «полярки» Диксона: «На крутом обрывистом берегу — целым селением раскинулась радиостанция. В центре гигантская мачта с паутиной креплений и проволок, а несколько поодаль сама радиостанция с вывеской у входа: «СССР. НКВМ. Радиостанция УБЕКОСИБИРИ. — Диксон».

Заходим внутрь и попадаем в разгар работы. Идет обивка стен железом и передача радиостанции новой смене.

— Начальник станции Матюшкин, — представляется худой с утомленным лицом человек. — А вот начальник новой смены Крупин, — рекомендует он полного, в рабочей робе зимовщика, старого полярника, в шестой раз едущего на Север.

— Зимовка прошла благополучно. Все здоровы и бодры, но медведя и песца что-то было маловато…

Около станции в небольших конурах, на привязи сидят ездовые собаки… Около нелепого деревянного строения, которое должно изображать маяк, с фонарем и колоколом, выстроено специальное зимнее помещение для собак. Здесь для каждого пса отдельный загон, затем общий коридор и выход в уборную.

В центре холма большой и вместительный дом, желтой облезлой краски с просторными и высокими комнатами… Здесь жилище персонала станции, жен и детей. В общей кают-компании кто-то пытается на вдребезги разбитом пианино выдавить звуки бравурного марша. В синих рабочих блузах, засучив рукава, с жадностью уплетают жирные щи два механика, только что окончившие работу. Рядом играют в шахматы, а в углу ребята разыскивают нужную книгу в библиотечном шкафу. Эта станция поражает своими размерами…

…У каждого своя собственная отдельная комната с необходимой обстановкой. Это дает возможность во время зимовки регулярно вести научные работы, заниматься самообразованием или, устав от галдежа, от одних и тех же лиц, просто посидеть одному, побыть со своими задушевными мыслями.

На крутом берегу расположился небольшой заводик, вырабатывающий колбасу из белушьего мяса. По заявлению экспертов, несмотря на то, что колбаса мрачно-черного цвета и несколько отдает рыбой, она пользуется большой популярностью у жителей северных окраин Союза» (1934, с. 108–110). Очевидно, ссылка на присутствие «заводика» должна была свидетельствовать об освоении пищевых ресурсов Арктики в голодные годы, сопутствующие коллективизации.

Не случайно этой проблеме корреспондент «Известий» Громов уделил особое место, начиная с высадки на берег: «У подножия крутого холма с кучами нерастаявшего прошлогоднего снега… прилепились крошечные, наспех сооруженные домишки и бараки. Кругом в беспорядке целыми кучами навалены кости, черепа и огромные ребра белух. Здесь же и добыча — огромные жирные белопятнистые шкуры, развешанные для просушки на стенах…

От первого дома через перешеек по бочкам перекинуты доски. Они ведут к островку, где еще два жилья — дом, огромная парусиновая палатка и сложенная из дерна кладовая-землянка. Тонкие жестяные трубы приветливо попыхивают дымком… Открываем тяжелую дверь и заходим в барак. Посредине топится большая железная печь. Кругом нары с отдыхающими промышленниками-зверобоями… На веревках только что стиранное мокрое белье. Жаркий, душный, спертый воздух…

Нас разглядывают, словно зверей, желая узнать цель приезда, а спросить, видно, неловко… Мы рассказываем о цели нашей экспедиции, попутно заявляя, что конкурировать с ними в охоте на белух не будем. Этого заявления, видимо, и ожидали зверобои. Вздох облегчения пронесся по бараку. Значит, приехали друзья, не соперники, намеревающиеся завладеть промысловым районом.

— Ну как, много набили?

— Да уж есть. Расходы на поездку оправдали, девять шкур вон сохнет на воле. А там — что бог даст…» (1934, с. 106–107). Первые шаги освоения Арктики, причем в традиционном ресурсном направлении.

Свидетельством другого подхода, морского транспортного, стала старая засаленная тетрадь с полярной станции, хранившаяся там со дня основания и уже к тому времени ставшая документом истории, потому что на ее страницах оставили свои автографы именитые предшественники сибиряковцев. Тетрадь начал вести основатель станции Павел Григорьевич Кушаков. Он построил станцию по заданию Главного гидрографического управления летом 1915 года, чтобы обеспечить выход в Архангельск судов Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана «Таймыр» и «Вайгач», по пути из Владивостока зазимовавших у берегов Таймыра (1914–1915). Визе очень хорошо знал Павла Григорьевича. Кушаков в экспедиции Г. Я. Седова был его заместителем, и, таким образом, все трое провели вместе на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа две зимовки — вполне достаточно, чтобы определить отношение друг к другу. У Кушакова и Визе они не сложились, о чем, не стесняясь, оба и поведали друг другу в воспоминаниях. Это достойно сожаления, поскольку оба оставили яркий след в Арктике.

Конечно, уже в предшествующих экспедициях Визе, как знаток истории Арктики, вводил Шмидта в курс деятельности его предшественников. Просто сейчас эта связь оказалась на редкость наглядной: в тетради обнаружился автограф флигель-адъютанта двора его императорского величества капитана 2-го ранга Бориса Андреевича Вилькицкого, начальника экспедиции на ледокольных транспортах «Таймыр» и «Вайгач». В навигацию 1914 года эти корабли не смогли добраться до Архангельска. В том же году на поиски Русанова отправился на барке «Эклипс» сподвижник Нансена Отто Свердруп. Норвежский моряк также не выполнил своей задачи, но со своей радиостанцией (впервые в Карском море) как ретранслятор обеспечил связь зимующих русских кораблей с Большой землей. Радиостанция на Диксоне понадобилась для успешного освобождения «Вайгача» и «Таймыра» летом 1915 года, что и удалось. Потом ее, по настоянию Академии наук, сохранили на будущее и, как оказалось, весьма кстати. Что касается людей, связанных с ней, то определяющим для советской власти в отношении к своим предшественникам была их политическая позиция (это правило, кстати, строго соблюдал и Шмидт). Кушаков и Вилькицкий сделали свой выбор, отправившись в эмиграцию, и теперь с родиной их связывали лишь воспоминания да автографы на далеком арктическом острове… Правда, Вилькицкий дважды возвращался к родным берегам как начальник Карских экспедиций, но на берег не сходил — Родина для него оставалась Родиной, а к ее новым хозяевам он симпатий не питал: такие вот были времена! Шмидт к предшественникам добавил свою запись, отражающую новые реалии советской поры: «Сердечный привет энергичному персоналу Диксона — форпосту социалистического строительства. Экспедиция Северо-Восточного прохода на ледоколе «Сибиряков». 3 августа 1932 года. Шмидт и другие».