Плывун
вернуться

Житинский Александр Николаевич
Шрифт:

1979

«Добровольный изгнанник…»

Добровольный изгнанник В комаровской глуши, Я грызу черствый пряник, А кругом — ни души. Собираю по крохам Твердокаменный мед И глотаю со вздохом Запах летних щедрот. Чудо чудное — пряник! Сладость высохших губ. Был любезен избранник, Но изгнанник — не люб. Диким медом отравлен, С перекошенным ртом, Он забыт и оставлен, Как прочитанный том.

1976

«Когда-нибудь наши обиды…»

Когда-нибудь наши обиды И счеты — кто друг, а кто враг, Под пристальным оком Фемиды Бесславно рассыплются в прах. Исчезнут нелепые тайны, Остатки неловких острот, И то, чем мы в мире случайны, Надежно и прочно умрет. Останутся, словно в насмешку, Тетрадки неизданных книг, Друзья и враги вперемешку И время, связавшее их.

1974

«Что-то мало счастливых людей…»

Что-то мало счастливых людей В государстве прекрасных идей. Как-то мало счастливых минут В той стране, где господствует труд. Что-то мало безоблачных лиц Среди жителей наших столиц. Видно, только на периферии Достигают они эйфории…

1978

Музыка

Памяти Д. Д. Шостаковича

Ах, как грустно и печально! Как судьба страшна! Потому необычайно музыка слышна. То ли пение блаженных, то ли простой вой Наших душ несовершенных в битве роковой. Вот умрем мы и предстанем пред лицом Творца, И бояться перестанем близкого конца. Только музыка Вселенной будет нам опять О загубленной и бренной жизни повторять. Пейте жалостнее, флейты! Мучайтесь, смычки! Подпоют ли нам о смерти слабые сверчки? От тоски своей запечной, от немой любви, От разлуки бесконечной в медленной крови. Мы послушаем и всплачем, музыка-душа! Ничего уже не значим, плачем не спеша. На судьбу свою слепую издали глядим, Утешаем боль тупую пением глухим.

1976

Ироническая молитва

Геннадию Алексееву

Господи, в твоей обители Невозможны чудеса. Вот сидим мы, просто зрители, Пялим сонные глаза. В соответствии с законами Проходящих мимо лет Мы живем хамелеонами, Изменяющими цвет. Мы зависим от случайности, От статьи очередной, От жены, от урожайности, От соседей за стеной. И на каждое событие Есть согласие Твое. Боже, разве это бытие? Разве это бытиё? Извини, но Ты, мне кажется, Стал ленивым и слепым. Как-то, Господи, не вяжется С прежним обликом Твоим. Может быть, с позиций вечности Мелковаты наши дни? Боже, больше человечности! Боже, меньше болтовни!

1976

«Отпущена норма печали…»

Отпущена норма печали И норма веселья дана. Кто Богом считался вначале, Зовется теперь Сатана. Кто лириком был ради шутки, Сатириком стал от тоски, — Кто знает, которые сутки До боли сжимая виски. Кто пил, тот уже излечился, Кто не пил еще, тот запьет. А тот, кто писать отучился, Навеки лишился забот.

1974

Ремонт

Один-одинешенек в сломанном доме остался. Распилена мебель, печален и грязен паркет, Лоскут от обоев, как флаг на ветру, трепыхался, И выжить старался оставленный кем-то букет. Ах, этот букет! Семь гвоздик — по рублю за гвоздику. С кровавыми шляпками — семь длинноногих гвоздей. Один-одинешенек, мастер по нервному тику, С досадою смотрит на этих незваных гостей. Вот жизнь обломилась, как ветка, и хрустнула звонко, Как выстрел, как косточка в пальце, как старый сухарь. Свернулась по краю видавшая виды клеенка, Из зеркала смотрит сквозь пыль незнакомый дикарь. Один-одинешенек в кухню бредет, наслаждаясь страданьем. Он мнителен, грязен, запущен, печален, небрит. С утра колет в печени. Борется горло с рыданьем. Под чайником синее пламя бесшумно горит. Испытывал прочность судьбы, жил любимчиком Господа Бога, Бросался друзьями, любимыми — и преуспел. В душе, как в квартире запущенной — пусто, убого, Разбитые стекла, со стенки осыпанный мел. Но странно — чем глубже душа погружается в бездну, Чем голос слабее и в теле острее печаль, Тем чище один-одинешенек, ближе к законному месту, Тем меньше ему своего одиночества жаль. Подвинув диваны, шкафы, и содрав все обои, Себя распилив, и разрушив, и выбросив вон, Из прежней надежды он заново завтра построит Простое жилище и выкрасит дверь на балкон. Уже притаились в углу инструменты и лаки, Рулоны обоев торжественно пахнут весной. Один-одинешенек слушает тайные знаки, Сгорая от зависти к кисточке волосяной.

1978

«Ах, как много дураков!..»

Ах, как много дураков! Больше, чем растений, Насекомых, облаков И других явлений. Пробираясь сквозь толпу, Глянешь осторожно: Не написано на лбу, Но прочесть возможно.

1976

«Ну что еще сказать? Что снова жизнь прекрасна?..»